– Тогда у вас, должно быть, вкралась какая-то ошибка, – уверенно говорю я. – Там никак не может быть двоих новорожденных.
Детектив озадаченно потирает голову. Волосы у него очень короткие – этакий ежик светлых волос, пробивающихся из-под кожи. Любопытно, что чувствуешь, когда потираешь их ладонью? Я определенно уплываю мыслями. «Надо сосредоточиться», – говорю я себе и начинаю сквозь одежду вращать себе кожу на животе.
– Вы правы, это было бы в высшей степени странно, – кивает инспектор Синклэйр. – Вы хорошо себя чувствуете, миссис Симмондс?
– Да, благодарю вас, – отвечаю я и подвигаюсь к самому краешку стула, чтобы показать, что внимательно его слушаю.
– Моя жена пережила очень серьезную психологическую травму, – вставляет Пол, и я взглядом прошу его умолкнуть.
– Все хорошо, Пол.
Детектив-инспектор коротко кашляет, прочищая горло.
«Должно быть, затрудняется со следующим своим вопросом».
– Если не ошибаюсь, вчера вечером вы разговаривали с представителем прессы. Это так?
Я киваю. И тут мне делается нехорошо. «Он разговаривал с Кейт! Почему же она ничего мне не сказала? Она солгала мне». И у меня в мозгу начинает копошиться мысль, что никому на свете нельзя доверять.
– Вы заявили журналистке, что совершили тогда нечто ужасное. Скажите, что такого ужасного вы совершили, Эмма? Вы имеете какое-то отношение к погребению Элис Ирвинг?
Назвав по имени, детектив захватывает меня врасплох, и я сперва не слышу последовавшего за этим обвинения. Но потом до меня вдруг это доходит.
– Нет, конечно же нет! Это вовсе не Элис. Почему вы мне не верите? «Нечто ужасное», которым я все время терзала себя с четырнадцати лет, – это то, что у меня был интимный акт с любовником моей матери. И я была уверена, что сама вынудила его к этому.
Синклэйр вскидывает бровь.
– Он сказал, что это я соблазнила его и что если я расскажу кому-то о том, что мы с ним сделали, то мама навсегда меня возненавидит, – словно прорывает меня, и я говорю, уже не в силах остановиться: – Но это было не так. Только теперь я это поняла. Он изнасиловал меня и заставил меня чувствовать себя в этом виноватой.
Когда я рассказываю о том, как потеряла невинность, детектив вскидывает на меня внимательный взгляд, и я невольно задаюсь вопросом, есть ли у него дочери.
– Вы говорите, что были изнасилованы? – переспрашивает он.
– Да, меня изнасиловал Уилл Бернсайд.
Вот и все. Сказанного уже не воротишь, и назад пути нет.
Полицейский заносит это к себе в записи.
– И вы заявляете, что он отец ребенка, которого вы, по вашему утверждению, тогда родили? – уточняет он.
Я киваю.
Пока он заканчивает писать, возникает небольшая пауза, и я опускаю веки.
Открыв глаза, я вижу, что детектив-инспектор вынимает из папки фотографии и кладет их стопочкой на стол изображением вниз.
– Миссис Симмондс, – говорит он, вновь беря официальный тон, – я хотел бы показать вам фотографии, сделанные на «Поляроиде», которые оказались в нашем распоряжении в ходе другого уголовного расследования. Можно попросить вас взглянуть на эти снимки – вдруг вы сможете узнать кого-либо из этих женщин?
Я не понимаю, о чем речь, и взглядываю на Пола. Тот тоже в недоумении.
Тогда детектив-инспектор переворачивает фотографии и раскладывает по столу, чтобы я могла увидеть их все. Поначалу я ничего там не могу понять. Вижу лишь какие-то фрагменты чего-то. Явно людей. То есть разные части людей. Нога, грудь, щека… Постепенно изображения оказываются в фокусе, и фрагменты складываются передо мной воедино. Я смотрю на лица – глаза у них открыты, но взор невидящий, пустой. Омертвелый. Как на лице у Барбары. На том снимке, что был у Уилла в ящике стола. Это явно те самые снимки, что Кейт прихватила у Аль Соэмса.
Я поднимаю глаза на детектива Синклэйра:
– А какое отношение все это имеет ко мне?
И тут слышу резкий вздох Пола.
Проследив за взглядом мужа к изображению в самой середине снимков, я тут же узнаю себя. Протянув к нему руку, беру снимок поближе к себе. У меня на нем такие же неживые глаза, как и у других девушек, и на какой-то миг я даже этому рада: «По крайней мере, она не знала, что происходит». Я не желаю класть фото обратно на стол. Невыносима сама мысль, что чужие люди могут увидеть меня в таком виде – совершенно обнаженной. Мне хочется сохранить хотя бы последние клочки своего достоинства. Хотя бы ненадолго. Он не может мне это не позволить.