– Что ты рыщешь на моем столе? – сквозь вставленные зубы прошипела она, неотрывно следя за моими руками. Принюхивалась, словно зверь, учуявший добычу.
Я уже хотела извиниться, но язык не повернулся. Тело ослабло, и я только смогла перевести взгляд на живую бабочку, цепляющуюся за мой палец. Она расправила крылышки, пошевелила усиками и взлетела, выпорхнув в окно. Мы с Вовой проводили её взглядом.
Как я могла подумать, что бабочка погибла?
С глухим стуком каблуков Тамара Петровна оказалась рядом, заглянула в мое лицо. Спиртовой аромат духов привел в чувства, и я встретилась с испытывающим взглядом. Вова также следил за мной, помогая устоять на ногах. Держал меня под локоть.
– Простите, мне вдруг поплохело.
И правда, живот свело в спазме, а тошнота подкатила к горлу, но все прошло также быстро, как и появилось. Только тишина угнетала. И я посмотрела на Тамару Петровну. Зрачки её вибрировали, расширяясь и резко сужаясь, словно в попытке загипнотизировать. Голос стал подозрительно ласковым:
– Твоя кровь. Твой запах. Где оно?
– Что?
– Оно всегда было у тебя?!
– Я не понимаю, о чем вы.
Воздух вокруг замер, все остановилось только на глазах учительницы. И как так получилось, что она, старушка с полтора метра ростом, вдруг нависла надо мной, заглядывая в самую душу.
– Если вы о бабочке, то я поймаю вам новую, – а про себя подумала, фиг вам, а не новая бабочка, лучше собирайте оригами, – Тамара Петровна, вы не хотите закапать в глаза? У вас зрачки… – я многозначительно показала на свои глаза, ощутив, что выгибаюсь в спине, отклоняясь все дальше и дальше, того и гляди встану на мостик, – в общем, дергаются они.
– Ты мне давно не нравишься…
Волосы Тамары Петровны встали дыбом, зашевелились, словно черви под землей. Черты лица заострились и на какую-то секунду мне почудилось, что её крючковатые пальцы со слегка отросшим маникюром удлинились, превращаясь в когти.
Холод пробежал по спине. У нее действительно отрасли когти с остатками розового лака. Я попятилась в бок, выскальзывая между стеной и Тамарой Петровной. Она безотрывно следила за мной, сгорбив спину, словно перед прыжком.
Вова встал рядом с ней, сжимая в руке раскрытую тетрадь и внимательно меня осматривая:
– Тамара Петровна, она не хочет браться за голову? Давайте я её подтяну по предметам?
Та прорычала в ответ.
Я покосилась на Вову. Неужели он не видел, что творилось вокруг? Но он с каким-то странным интересом наблюдал за моим отступлением. Символы в его тетради вдруг обрели четкие формы, дымка над ними рассеялась и появилось четкое слово «БЕГИ».
– Мне пора, – я попятилась к двери, проверив рюкзак за спиной, чтобы в случае чего стать катапультой и защититься. Выдавила нервную улыбку, – дедушке все передам, он накажет меня по всей строгости. Не утомляйте себя, Тамара Петровна. Отдохните, – еще раз бросила взгляд на её растопыренные когти, – сходите на маникюр, розовый вам идет. До свидания!
И я выбежала из кабинета. Сердце подскочило к горлу, в висках зашумело. Перед глазами стоял образ Тамары Петровны, её рычание все еще било в спину, преследовало.
Толчок. Ноги запнулись о себя же, и я полетела на кафель, подставив руки. Рядом кто-то вскрикнул:
– Ненормальная, куда несешься?
Одноклассница Лерка лежала рядом, потирая локоть. Кто-то из толпы подбежал к ней, помогая подняться. Из открывшегося рюкзака посыпались тетради и пенал, и я потянула к ним руки, чтобы собрать, но в дверном проеме заметила высунувшуюся голову Тамары Петровны. Вот старуха дает, удивительная гибкость.
Какая гибкость? Беги!
– Извините! – выкрикнула я и подорвалась на выход из школы, подхватив оторвавшуюся лямку рюкзака.
До дома я бежала что есть мочи, хоть и останавливалась каждые двадцать метров, чтобы отдышаться. Моя физическая форма не была на высоте, но даже с отдышкой я стремилась вперед, к маленькой хижине посреди леса, где любая печаль растворялась в горячем чае с конфетами, а боль делилась на двоих.
Когда-то мой дом казался неподвижным великаном, живущим вдалеке от всех, отшельником, принимающих к себе всех нуждающихся. Там, в простенькой комнате стоял стол и три стула, а в самом углу находилась белая печь. В зимние ночи она согревала не только тело, но и сердце. Стоило сесть на маленькую табуретку, хозяин дома тут же подкидывал дров, словно подбадривая, и читал сказки. Щеки обдавало жаром, для удобства на табуретку клали подушку, и ты слушал, слушал, слушал…
Ветер подул в лицо, охладив горячие щеки. Я оглянулась, проверив, не следил ли кто за мной, и вошла в дом. Хвойный аромат бревен, из которых был сколочен дом, последовал за мной в комнату дедушки.