Общим советом было решено, что оставаться на ночлег среди людей нельзя, иначе мы подвергнем их опасности, но и идти дальше до самого Санкт-Петербурга также нельзя. Уже ночь, духи Нави особенно сильны в это время, особенно, когда мост из Яви в Навь у них под боком.
Вернувшись на дорогу, мы свернули в лес и дошли до небольшой опушки. Недалеко протекал ручей, журча. В его водах кто-то плескался и переливчато посмеивался. Но Касим не обратил на это внимание и улетел, сказав, что осмотрит территорию.
Разводить костер мы не стали, ночь была теплее, чем неделей раньше, но воздух всё равно оставался плотным, как перед бурей. Марк молча развернул плед и протянул его мне. Ткань пахла сырой землёй и горьковатой прелой травой. Я приняла его, чувствуя, как холодок от прикосновения пробирается под кожу.
На секунду я склонилась к себе, уловив неприятный, солоноватый запах пота на своей футболке. Меня передернуло. Марк уловил мою реакцию и вопросительно посмотрел.
- Всё в порядке, - пробормотала я, поднимаясь на ноги. - Просто… хочу умыться. Тут ручей где-то рядом.
Он молча кивнул, но, когда я уже собралась уйти, тоже поднялся.
- Нет! - вырвалось у меня слишком резко. - Я… хочу искупаться. В озере. Как душ. Плавать. А ты… оставайся здесь.
Марк слегка смутился, его лицо окрасилось лунным светом, будто он стал частью этого ночного пейзажа. Он сел обратно и, не глядя на меня, сказал глухо:
- Я не двинусь с места. Обещаю. Не попади в неприятности.
Я кивнула и направилась в сторону ручья, стараясь не слушать, как учащённо бьётся сердце. Но спина горела, будто кто-то следил за каждым моим шагом. Я успокаивала себя мысленно: «Это Марк… он не причинит вреда. Хотел бы, давно убил». И всё же, между деревьями шептались чьи-то голоса – незнакомые мне. Они обжигали лицо, и я поймала себя на том, что щёки пылают не от смущения, а от чьей-то чужой, незваной близости.
Ручей плескался где-то впереди. Я сбросила влажные, прохудившиеся кеды, огляделась... И, поколебавшись, стянула с себя одежду. Что-то в ночи будто подгоняло меня, как гончие на охоте. Я рванула в воду, и её ледяной укус сжал грудь. Я вскрикнула и тут же прикрыла рот, но всё же эхо пошло гулять меж деревьев, а рядом раздался тихий, переливчатый смех.
Я резко обернулась - никого. Только по воде пошла рябь.
Пытаясь не думать, я погрузилась глубже, провела ладонями по грязному телу, распустила волосы. Лунный свет играл на моей коже, превращая её в бледный жемчуг. Тишина была слишком густой. Слишком плотной.
И вдруг что-то мягкое, скользкое лизнуло мою щиколотку.
Я отпрянула, сердце ударилось в горло. Смех раздался ближе, звонче, рядом со мной и я посмотрела туда, где недавно стояла.
Из темноты, под толщью воды показалось обескровленное лицо. Бледное, как смерть, с синими губами и глазами, в которых читалось озорство и насмешка. Её волосы извивались, как водоросли, а на губах трепетала улыбка.
Я хотела закричать, но голос застрял в горле.
И тут из глубины, будто из самого дна, раздался глухой, утробный голос:
- Не трогай наперсницу времени! Её сила не для тебя…
Холод, как из могильной щели, пробрал меня до костей. Моё собственное лицо, искажённое ужасом, глядело на меня из зеркальной глади воды.
А девушка лишь улыбнулась шире и исчезла, растворившись, будто её никогда и не было. Смех её уже звучал за моей спиной.
Я обернулась, завертелась на месте, выискивая в темноте хоть что-то, но водная гладь была ровной.
Выбравшись на берег, я дрожала то ли от холода, то ли от страха. С натугой натянула мокрую футболку, шорты. Волосы липли к коже, по ногам стекали капли. Кеды я прижала к груди, и, озираясь каждую секунду, пошла обратно к лагерю, туда, где ждали Марк и Вихрь.
Ветер облизал лицо, будто лаская и успокаивая. Я пошла быстрее, слыша, как река за моей спиной зовёт, шепчет.
И всё, что рассказывал мне дедушка всплыло в памяти.
Про девушек, которых предали. Которые бросились в воду, прокляв всё живое. Про Навьих русалок, что прятались в глубинах и ждали, чтобы затащить к себе мужчину, обвив ногами, утащив в темноту, где не будет больше воздуха. Ни времени. Ни жизни.