В его восхищённых глазах я увидела себя, в длинном платье, сотканном из лунного света. Жемчуг на серебряных нитях лился с моих плеч и замирал морскими слезами. Сама ночь подарила мне это платье и сделала ярче звезды.
- Ты... - прохрипел он и запнулся.
- …какая? - прошептала я, почти не дыша.
Ответ был в его взгляде, горячем, прожигающем насквозь. Он будто стыдился того, что чувствовал. Дёрнул головой, усмехнулся самому себе и снова встретился со мной глазами.
- Теперь я понял, какую власть ты имеешь надо мной, - произнёс он сдержанно, с тяжестью. Его голос был как лезвие: острое, неизбежное.
Внутри всё вспыхнуло. О какой власти он говорил?
И тут вновь ожили струны. Я оглянулась. Коляда стоял во главе стола с довольной улыбкой, и взгляд его был почти отеческим. Он кивнул, указывая ладонью в центр зала. Зайцы за столом навострили длинные уши. Их белая шубка отблескивала от свечей. В этих бликах танцевали белки, наслаждаясь ветками бузины на столе. Духи закружились вокруг под колокола, отмечая возрождение года. Солнце возрождалось и праздник жизни начинался вновь.
Я обернулась к Марку, но наши голоса прозвучали в унисон:
-Ты позовёшь меня на танец?
- Ты подаришь мне танец?
Мы оба замерли, и я засмеялась, пряча растерянность. Взяла его под руку. Мы пошли вместе в центр зала, и его ладонь мягко, но уверенно легла мне на спину. Музыка взмыла и унесла нас в танец. И эта близость била по голове, лишала опоры. Под звуки песни меня кружили минутами. Часами. Время тянулось длинной лентой и связывало нас между собой.
Казалось, что прошло несколько часов, прежде чем Марк все же отвел меня в тень у стены, ноги горели от танца, руки дрожали.
Голова закружилась, опьяненная звуками, и я прижалась к плечу Марка. Его теплое дыхание коснулось моего виска. Почти невесомо, в какой-то молитве. И я ответила на неё.
Посмотрела в потемневшие глаза. Провалилась в пропасть, больше не ощущая пола под ногами.
Он был так близко.
Огонь охватил грудь. Я поднялась на носочки и, не думая, не дыша прикоснулась к его губам.
Это был мой первый поцелуй. Пьянящий, страшный. Сладкий и горький.
Марк застыл. Его руки сомкнулись крепче, как будто удерживали не меня, а самого себя.
Мне было жарко, точно от печи обжигало губы, щеки. Все было как в сказках, которые мне читал дедушка.
Дедушка.
И его образ всплыл в сознании. Мягкий, далекий, он вдруг вклинился, между нами. Обдал ледяной водой.
Марк не ответил на поцелуй.
Я отступила. Губы горели не от страсти, а от стыда.
Марк протянул ко мне руку, точно желая удержать, но я уже смотрела в пустоту. В зал, который снова ожил. Но теперь звуки стали скрипучими. Деревянными. Слишком настоящими.
И тогда обрушилось осознание.
Я поцеловала Марка.
Пока мой дедушка где-то умирал, я целовалась, я танцевала, я смеялась!
- Миша... - тихо позвал он.
Но я уже отступала, попятившись назад. Словно от совершенного преступления в моих глазах стоял жар, горло сжимал стыд. Я опустила взгляд, сорвалась с места и побежала прочь.
За спиной остались музыка, звери и духи, одобрительные взгляды и праздничный свет.
А внутри - пепел и горечь.
Я забежала в прохладные сени, что тонули в тени, лишь блики из зала освещали деревянные стены. Подошла к дверям, оттягивая ворот удушливого платья, дышать было тяжело.
За спиной раздались шаги, и я обернулась. Готовилась увидеть Марка, но слова извинений застыли на губах. Передо мной вдруг возвысился Коляда, внимательно изучая, с легкой улыбкой.
- Все хорошо? Ты покинула гостей, ни с кем не познакомившись.
- Я здесь не для этого, - отвернулась я с напряжением.
Голос Коляды будто пытался убаюкать:
- Ты проголодалась, не хочешь медовой лепешки или запечённой рыбы?
- Нет! - вспыхнула, а затем выдохнула, точно придя в себя. - Ты сказал, что на празднике выслушаешь меня. Так выслушай. Я пришла к тебе, чтобы спасти своего дедушку. На наш дом напала Кикимора, а дедушка защитил меня и пропал в огне. Он не умер, но и живым я не могу его нигде найти.