Внезапно пронизывающий взгляд Герберги поник. Может быть, ее и не переполняла материнская любовь, но ее попытки укрепить власть мужа определенно были вызваны желанием обеспечить своим сыновьям великое будущее и страхом потерпеть в этом неудачу. Этот страх сопровождал ее всю жизнь, и не в последнюю очередь во время таких одиноких ужинов, как этот. Женщина отодвинула полную тарелку и поднялась. Наконец она кивнула:
– Можете увидеться с Ричардом, если так этого хотите. Но имейте в виду: если вы задумали что-то еще, кроме посещения больного, не думайте, что я помилую вас только потому, что вы женщина и священник.
Арвид и Матильда приготовились увидеть Ричарда бледным и исхудавшим, но то, что у него болит живот, стало для них неожиданностью. Когда они вошли в покои, мальчик метался на постели, стонал и закатывал глаза. Ставни были закрыты, в плотном воздухе висел кисловатый запах. Недалеко от кровати стояли две кружки с раствором уксуса, но никто не спешил смачивать им льняные полотенца и делать Ричарду холодные компрессы.
Осмонд де Сентвиль беспомощно застыл у постели мальчика. Он лишь мельком взглянул на Арвида с Матильдой и притворился, будто не знает их, хотя был знаком с ними не первый год. Они тоже не сказали ему ни слова, по крайней мере в присутствии слуги, отвечавшего за убранство и чистоту покоев королевского замка.
Матильду бросило в пот: Ричард не получал должного ухода, зато дров для него не жалели. Рядом с каменным камином и тонким листом железа, защищающим деревянный пол от искр, лежала большая куча поленьев, и Осмонд то и дело подкладывал их в огонь.
Вскоре Матильде захотелось сделать глоток свежего воздуха, но она не подала виду, а быстро подошла к мальчику, положила руку на его вспотевшее лицо и утешительно провела по нему ладонью. Он не оттолкнул ее, но стонать не перестал, и Арвид, который все еще стоял поодаль, начал бормотать молитвы.
Осмонд по-прежнему не обращал внимания на Матильду и Арвида. В ярости он набросился на слугу:
– Почему до сих пор не пришел врач? Лан считается городом ученых, но все лекари, которые до сегодняшнего дня осматривали молодого графа, были шарлатанами!
Слуга помрачнел и заметно разозлился, поскольку в его обязанности не входило следить за лечением мальчика и поскольку ему не нравилось, что Осмонд бранит придворных врачей. Вместо того чтобы ответить на упрек, он просто развернулся и молча вышел из комнаты.
Как только за ним закрылась дверь, все изменилось: Арвид перестал молиться, обеспокоенное лицо Матильды вмиг просияло торжествующей улыбкой, а Осмонд довольно кивнул, радуясь тому, что они сумели совершить задуманное.
– Вас все-таки впустили к Ричарду! – воскликнул он.
– Видимо, в груди Герберги тоже бьется материнское сердце, – сказала Матильда.
– Ничего подобного! – прошипел Осмонд, которому, как всегда, с трудом удавалось держать себя в руках.
Безусловно преданный Вильгельму, он так же относился и к его сыну, а всякого, кто угрожал Ричарду, считал своим смертельным врагом. В мире Осмонда не существовало серого цвета – только черный и белый.
– Если бы мы действительно нуждались в услугах врача, наше положение было бы безнадежным. Я не преувеличивал, когда говорил о шарлатанах. Возможно, здешние врачи что-то и понимают в медицине, но они не сделали ничего, чтобы спасти Ричарда. Наоборот, если бы они не были уверены в том, что он умрет и без их помощи, то вместо лекарства напоили бы его ядом.
Ричард приподнялся на постели. Он уже не стонал и не закатывал глаза. Все это время он только изображал страдания, и делал это, по мнению Матильды, очень правдоподобно. Если бы она не знала, в чем дело, то, увидев его, умерла бы от волнения. Во всяком случае, пот на его лице был настоящим, что было неудивительно при такой жаре.
– Матильда! – радостно воскликнул мальчик.
Его голос был хрипловатым, а не по-детски звонким и тонким, как раньше. Ричард заметно повзрослел. Он выглядел изможденным от длительного пребывания в плену и в последнее время, наверное, почти ничего не ел, стремясь похудеть. У него были впалые щеки, но в карих глазах блестели искорки.
– К счастью, никто не усомнился в том, что Ричард серьезно болен, – радовался Осмонд.
– Видимо, все они так сильно надеются на его кончину, – предположил Арвид, – что с ликованием принимают даже малейшие признаки этого, вместо того чтобы трезво оценить ситуацию.
– Моя мать просила что-нибудь мне передать? – взволнованно сказал Ричард.
Уже много лет он не говорил о Спроте, но сейчас, радуясь успеху их плана, не мог относиться к матери с привычным равнодушием, хоть она и была всего лишь конкубиной его отца.