Матильда искала в лице Авуазы следы обиды, но находила только холод… и озлобленность. «С женщиной, которая может так отчаянно любить, лучше не враждовать», – промелькнуло у нее в голове.
– А потом? – спросила девушка, едва дыша.
– Потом в мою жизнь пришел Рогнвальд.
Это прозвучало вполне невинно, но Матильда догадывалась, что за этими несколькими словами скрывается страшная правда. Такой человек, как Рогнвальд, не мог войти в чужую жизнь спокойно. Норманн и язычник, он наверняка ворвался в нее подобно буре, прокладывая дорогу с помощью огня и насилия.
Матильда не хотела, чтобы и ее обжег этот огонь.
– И ты родила от него ребенка… меня, – быстро произнесла она.
– К сожалению, об этом узнала Орегюэн.
Авуаза снова сказала не больше, чем было необходимо. И снова этих немногих слов хватило, чтобы понять все. Сначала двух сестер разделила любовь к одному мужчине, а потом то обстоятельство, что одна из них стала матерью христианского наследника, а другая – языческой наследницы, создало между ними непреодолимую пропасть. Даже если Матильда сумела избежать смерти, Орегюэн все равно осталась победительницей.
– И теперь Ален Кривая Борода правит Бретанью… – пробормотала девушка.
Авуаза сжала губы.
– Пока что… – процедила она. – Но скоро настанет наше время!
Из-за того что женщина произнесла эти слова шепотом, они казались еще более грозными – и еще более безумными. Все это время Матильда старалась отыскать в чужом лице матери знакомые черты и более не пыталась внимательно рассмотреть место, в котором находилась. Теперь она это сделала и определила, что этот вал был убогим, а людей, способных сражаться, на нем было не так уж много.
– Но Ален Кривая Борода… – начала Матильда.
– Да, да, я знаю, о чем ты думаешь, – резко перебила ее Авуаза. – Его не так уж легко свергнуть с трона. Но здесь, в Котантене, люди хотят стать независимыми, избавиться от опеки как со стороны Руана, так и со стороны Нанта. Они любят свободу, а с помощью язычников из Ирландии и Дании и, прежде всего, с нашей помощью они ее получат. Когда в наших руках будет Котантен, мы сможем бросить все силы на то, чтобы вернуть себе Бретань и, может быть, даже захватить Нормандию. А ты… ты будешь править этим королевством.
Авуаза подняла руки и положила их Матильде на плечи. Она впервые прикоснулась к ней, и этот жест был вызван не нежностью и долгой безмолвной тоской по потерянной дочери, а властолюбием и одержимостью.
Матильда вздрогнула:
– Но я ведь женщина! Мое право на эти земли, даже если бы я о нем заявила, никогда бы не получило такого признания, как права наследника-мужчины!
Пальцы Авуазы впились в тело девушки. Они были похожи на когти.
– Вот именно! Поэтому рядом с тобой должен быть достойный мужчина, такой как Аскульф. Он племянник Рогнвальда.
Матильда больше не могла сдерживать ужас и вырвалась из рук Авуазы.
– Ни за что! Никогда! – закричала она. – Долгие годы я думала, что ты хочешь моей смерти, а ты намеревалась выдать меня за него замуж! Этого не будет! Ты не можешь указывать, как мне жить и к чему стремиться.
– Мне тоже пришлось через это пройти.
Наконец голос Авуазы задрожал, и это доказывало, что за ее одержимостью скрывается боль, а за упрямством и жаждой власти – мучительные воспоминания. Это также подтверждало догадку Матильды о том, что Рогнвальд силой заставил дочь Алена Великого стать его конкубиной. Он сломил ее волю.
– Почему ты хочешь во что бы то ни стало сохранить наследие Рогнвальда?
– Потому что я его любила! – выпалила Авуаза. – Потому что он был гораздо сильнее, чем Матьедуа!
«А еще потому, – подумала Матильда, – что ты не могла смириться с тем, что твоя сестра вытянула счастливый жребий, вышла замуж за бретонца, родила ему сына и застала его правление, в то время как тебя, Авуазу, изнасиловал норманн, после чего ты произвела на свет дочь, потеряла родину и пустилась в бега».
Матильда покачала головой. Понимать, какое отчаяние руководило поступками этой женщины, еще не означало перестать ее бояться.
– Но это невозможно…
– Все возможно, если этого захотеть.
– Я не хочу выходить замуж за Аскульфа! – воскликнула Матильда, хотя и догадывалась, что разумнее было бы промолчать.
– Я твоя мать, и решения принимаю я.
«Нет, – хотелось закричать Матильде, – нет, ты мне не мать! Мать заключила бы своего потерянного ребенка в объятия и больше никогда бы его не отпустила».