Когда после долгих дней пути они наконец приехали в Руан, а через несколько дней, проведенных в зловонной тюрьме, пленника привели к Бернарду, он понял, что ошибся. Бернард принял его не в окружении своих привычных советников, а вместе с человеком, которого Арвид не ожидал здесь увидеть. Это был аббат Жюмьежского монастыря Мартин, который – Арвид слышал это собственными ушами – мечтал о том, чтобы Нормандия снова перешла в руки франков, пытался выслужиться перед королем Людовиком и не в последнюю очередь собирался использовать для этого самого Арвида.
Теперь об этом не могло быть и речи. Аббат Мартин холодно смотрел на него.
– И как только ты мог совершить такое, сын мой? – спросил он с упреком в голосе. – Как только ты мог стать предателем?
У Арвида пересохло во рту. Выдерживать клевету Йохана было тяжело, но вспыльчивый воин верил в то, в чем его обвинял. Аббат же осмелился нагло лгать ему в лицо! И, видимо, спасая свое будущее, невозмутимо продолжал говорить, даже когда Арвид бросил на него возмущенный взгляд.
– Итак, – обратился Мартин к Бернарду Датчанину, – вы только что сказали, что не можете поверить этим обвинениям и не понимаете, почему Арвид поддерживает Людовика, хотя до этого проявлял необычайную верность вам.
Арвид понял, почему ложь называют ядом. Она не похожа на меч, который обрушивается на жертву и от которого еще можно уклониться. Она напоминает туман, который обволакивает со всех сторон, отнимает воздух, проникает в каждую пору, лишает способности говорить. Он хотел прервать аббата, но не смог.
– В чем бы Арвид ни пытался вас убедить, он питает глубокую ненависть ко всему норманнскому. Мой предшественник, Годуэн, рассказал мне кое-что, а позже Арвид подтвердил, что это правда. Он сын Гизелы.
По крайней мере, последнее предложение не было ложью, и тем не менее оно обладало такой же силой – лицо Бернарда перекосилось от удивления, потом от презрения.
– Он родственник короля Людовика?
– Его племянник! – горячо воскликнул Мартин. – Видимо, они уже давно тайно поддерживают связь. Я всегда опасался этого, и больше всего в тот день, когда Арвид самовольно оставил монастырь.
Узник рванул свои путы. Хотя у аббата хватило совести больше не смотреть ему в глаза, Арвиду очень захотелось его ударить. Пламенная ярость, которая иногда охватывала бывшего послушника, сейчас снова грозила сжечь его дотла.
– Это ложь! – крикнул он.
– Значит, Людовик тебе не родственник?
– Родственник, но…
– Ты племянник злейшего врага Ричарда, и ты скрыл это от нас! – взревел Бернард.
– Почему я должен был об этом рассказать?
– Накануне сражения я спросил тебя о родителях, и ты ответил, что это не важно.
– Это и в самом деле не важно! Бернард, поверь мне! Людовик хотел меня убить. Как сын его сестры я представлял для него угрозу. Аббат Мартин знал об этом и даже собирался выдать меня Людовику в знак того, что аббат Жюмьежского монастыря предан франкскому королю и видит в нем истинного правителя Нормандии. Ты должен мне поверить!
Аббат Мартин больше ничего не сказал.
Бернард отвернулся:
– Но никто не видел, как аббат Жюмьежского монастыря помогает королю Людовику бежать.
– Я не хотел помогать ему бежать, я хотел убить его!
Бернард снова повернулся, и теперь его лицо было не только перекошенным, но и красным от гнева.
– Ты с ума сошел?
Возможно, так оно и было. Возможно, он, Арвид, так же безумен, как и его отец, и не способен совершать обдуманные поступки, подавлять в себе ненависть, спокойно опровергать упреки. Что-то оборвалось у него внутри, и, несмотря на путы, Арвид накинулся на аббата, со связанными руками ударил человека Божьего. Он попал Мартину в лицо, прежде чем тот успел пригнуться и прежде чем его самого оттащили в сторону. Арвид пинался, сопротивляясь людям Бернарда, но не мог совладать ни с ними, ни тем более с собственным бессилием опровергнуть эту ложь и мыслью, что не стоило окончательно переходить на чью-либо сторону и отрекаться от половины своей души.
– Бернард, послушай меня!
Арвид кричал, пока не охрип, и не замолкал, даже когда Бернард уже не мог его слышать. Его не слышал никто. Арвида снова бросили в темницу – в этот раз не к другим пленникам, а в отдельную крошечную камеру, в которой едва можно было выпрямиться в полный рост и сырые стены которой поглощали все его крики и проклятия.