Сейчас скрыться от Матильды было очень легко: все собрались в зале, чтобы снова есть, пить и веселиться. Как всегда в таких случаях, Арвид незаметно выскользнул, сделав вид, будто хочет помолиться в часовне, хотя на самом деле его туда не очень тянуло. Монахи-франки с подозрением относились к монахам и послушникам из окружения Вильгельма. Даже если франки носили такую же одежду и выстригали такие же тонзуры, в их глазах те, кто молится вместе с сыном норманна, не были настоящими христианами.
Арвид не отправился в часовню, а побродил по двору, где у костра грелись воины, а между кухней, кладовыми и большим залом сновали служанки. Он прошелся мимо купален, мастерских и наконец вернулся к главному зданию. Никто не обращал на него внимания, но он чувствовал себя здесь лишним и был рад, когда недалеко от входа обнаружил маленькую тихую комнату, в которой мог побыть один.
Судя по письменным столам, пергаменту и чернильнице, здесь обычно работали нотариусы. Арвид вспомнил о скриптории Жюмьежского монастыря и печально вздохнул: о том, чтобы сутками переписывать священные тексты, он мог теперь только мечтать, но, как бы там ни было, здесь никто не нарушал его покоя.
Проводя пальцами по пергаменту и собираясь сесть за стол, Арвид вдруг услышал почти нечеловеческий стон, доносившийся из угла комнаты. Юноша попытался разглядеть что-то во тьме. На полу он заметил осколки глиняной кружки, а чуть дальше… очень тонкую руку скорее синего, чем розового цвета.
Бросившись туда, он увидел, что возле осколков, согнувшись, лежит человек. Арвид склонился над ним и перевернул его на спину. Ужас охватил молодого послушника не сразу – сначала в его душе вспыхнула злость на коварную судьбу, которая свела его с Матильдой в одной комнате. Но потом он заметил, что лицо девушки было таким же синим, как и ее рука. В тот же миг его смущение, его попытки забыть о прожитых вместе с ней днях и о собственных тайных желаниях потеряли смысл.
– Боже правый!
Арвид встряхнул Матильду за плечи, но она не очнулась. Он постарался поднять ее, но она безжизненно лежала в его руках. Тогда он ударил ее по щеке.
Девушка вновь застонала, и сквозь этот стон пробилось слово:
– Яд…
Потом она замолчала и закатила глаза, так что видны были только белки. Арвид прильнул к груди Матильды. Ее сердце не билось, а лишь слабо трепетало, как будто душа уже расправила крылья, готовясь к далекому опасному пути в другой мир. Арвид принялся стучать кулаками по грудной клетке девушки: он должен был удержать ее душу во что бы то ни стало.
Юноша знал, что все это бессмысленно, ведь душу невозможно увидеть, услышать, ощутить ее запах и коснуться руками. Но Арвид знал и другое: он не найдет в себе сил жить дальше, если Матильда умрет у него на глазах.
Кто, кроме нее, смог бы заглянуть в глубины его души и найти там больше, чем неприглядное наследие его отца? Кто, кроме нее, смог бы показать ему, что не следует бояться сильных чувств, ведь к ним относятся не только разрушительные, такие как ненависть и гнев, но и согревающая любовь.
Почти три года они скрывались за новым валом, который соорудили после побега. Почти три года они строили планы, готовились в очередной раз добраться до Матильды и страдали от голода. Большинство детей умерли, а выжившие ослабели настолько, что не могли ходить. Покидая укрепление, родители уносили их на спине, и Авуаза была уверена, что по ту сторону вала их ждет то же самое – смерть.
Ее воины охотились и ловили рыбу. Некоторые из них сумели переступить через гордость и собирали в близлежащих лесах ягоды, фрукты и грибы, чем обычно занимались исключительно женщины. Несмотря ни на что, запасы пищи крайне истощились за зиму, и даже если их хватило бы еще месяца на два, Авуаза больше не могла бездействовать. Она решила продвигаться дальше на запад, хотя их на каждом шагу подстерегали враги, а искать союзников было негде. Воины подчинились ей, пусть даже с неохотой и сомнением, как обычно. Вглядываясь в их мрачные лица, Авуаза в который раз убеждалась: своей властью она обязана только тому, что у них не было другого волевого, смелого и сильного предводителя.
Они ехали верхом вдоль побережья. Некогда розовые камни теперь скрывались в желтоватой траве, а волны обрушивались на берег уже не с диким шумом – их гул больше напоминал шепот. Иногда Авуаза ненавидела море, но потом всегда осознавала, что именно море подарило ей мужчину, за мечту которого она так отчаянно боролась. Авуаза почти никогда не произносила его имени, и даже мысли о нем причиняли ей боль, но сейчас она вспоминала о том, как однажды он прибыл сюда на корабле-драконе, чтобы подчинить себе эту землю.