– Неужели ты хочешь там?.. – Деккур не договорил до конца.
– А почему бы и нет? – ответила Авуаза.
– Но вдруг Матильда успеет проболтаться о том, кто она такая? Для тебя это будет провалом.
– Это будет провалом для всех нас, – тут же поправила его Авуаза. – В конце концов, ты на моей стороне.
– Я на стороне своего брата.
– Который умер много лет назад, – вмешался брат Даниэль.
Деккур хотел его ударить, но промахнулся. Тогда Авуаза подняла руку и отвесила брату Даниэлю звонкую пощечину. Он не отшатнулся, хотя удар оказался таким сильным, что на его коже остались красные следы. Но что значила его боль по сравнению с болью, которую вызвали в душе Авуазы эти слова? Да, он умер. Да, она скучала по нему каждый день. Да, без него она часто чувствовала себя беспомощной. Но всего этого Авуаза не хотела слышать. Окутанная пеленой молчания, рана от его потери кровоточила не так сильно.
Авуаза сглотнула:
– Будем надеяться, что Аскульф сможет подобраться к Матильде достаточно близко.
Ветер подул сильнее. Брат Даниэль все-таки принялся растирать щеку. Пустые глазницы Деккура напоминали черные впадины.
Всадники продолжили путь. Их по-прежнему окружали песок, море и сухая трава. Казалось, что эта земля не приносит плодов. Она была не похожа ни на родину Авуазы, ни на уже не существующее королевство.
Это была пустыня.
Глава 4
Арвид знал, что чувствует человек, когда отказывается бороться за жизнь, когда боль становится настолько невыносимой, а мучения настолько жестокими, что он с радостью соглашается отдать смерти свое измученное тело, думая только о спасении нетленной души. Он сам испытал нечто подобное, когда после нападения людей короля Людовика истекал кровью возле монастыря Святого Амвросия. А сейчас, лежа у Арвида на руках, это же чувство испытывала и Матильда. На ее искаженном от боли лице появилось выражение такого безмятежного умиротворения, какого она, наверное, не ощущала никогда.
Возможно, она и стремилась к этому состоянию, но Арвиду оно казалось обманчивым. Как можно было говорить об умиротворении, когда ни в чем не повинные люди погибали слишком молодыми, и к тому же от рук убийцы? Нет, он просто не мог позволить Матильде уйти.
Он поднял девушку, обхватил ее за пояс, наклонил и засунул пальцы ей в рот.
– Выплюнь! – закричал он в панике. – Тебе нужно это выплюнуть! Давай!
Когда-то Арвид наслаждался мягкостью ее губ – сейчас же они были грубыми и холодными. Дотронувшись до зубов Матильды и ее разбухшего неподвижного языка, он ввел пальцы глубже в ее пересохшее горло. Арвид впервые находился с кем-то в такой тесной близости, но ничто и никогда не казалось ему более естественным.
«Только полностью обнажившись, можно победить смерть, – пронеслось у него в голове. – Человек должен стряхнуть с себя всякую обузу, все, что скрывает, согревает и защищает его тело, и отбросить все свои чувства: робость, стыд и прежде всего высокомерие, зачастую присущее монахам. Передвигаясь по миру на цыпочках, они избегают темных сторон жизни, утопающих в грязи и зловонии».
Просунув пальцы еще дальше, Арвид услышал стон Матильды, который сменился рвотным позывом, и не успел он убрать руку, как девушку стошнило. Когда вышла слизь, Арвид похлопал Матильду по спине, чем вызвал у нее еще более сильный приступ рвоты. В воздухе появился неприятный запах. Тело девушки безжизненно повисло у Арвида на руках, но она не умерла: он слышал ее дыхание.
Арвид подумал, что будет недостаточно положить ее на пол, поэтому вынес девушку на улицу и тряс ее за плечи до тех пор, пока она с жадностью не вдохнула холодный, свежий, живительный воздух. На щеках Матильды медленно расцветал румянец, а сквозь полуопущенные ресницы были видны уже не только белки, но и карие райки ее глаз.
– Матильда… Матильда, ты меня слышишь?
Видимо, она его не слышала, чего нельзя было сказать о других. До Арвида донесся чей-то хохот, а подняв голову, он увидел, что смеялись воины, сидящие у костра. Они беззастенчиво разглядывали монаха, прижимающего к себе юную хрупкую девушку.
– Так значит, вот как норманнские священники восхваляют Бога! – съязвил один из мужчин.
В душе Арвида нарастала беспомощная ярость, вызванная поединком со смертью. Он готов был оставить Матильду и наброситься на воинов, вцепиться им в горло, душить их, бить ногами, кусать и царапать, выплескивая злость и чувствуя облегчение от того, что борется с осязаемыми врагами, а не с невидимым ядом.