Вместе с Гильомом Патлатым в город прибыло несколько монахов. Среди них находились и те, кто из Руана должен был отправиться в Жюмьеж, чтобы помочь в восстановлении монастыря. Разрешат ли Арвиду присоединиться к ним? Хочет ли он этого? И, что еще важнее, хочет ли этого она сама?
Тело Матильды быстро окрепло после неудавшегося отравления, но справиться с неприятными мыслями ей так и не удалось: она по-прежнему думала об Арвиде, о своем безликом преследователе и о том, что, возможно, поторопилась, решив провести жизнь в монастыре. Раньше она не могла добиться желаемого и очень злилась из-за этого, а теперь, когда Матильда больше не знала, в чем же ее призвание, на смену злости пришла тоска. Девушка спрашивала себя, сможет ли она добровольно отказаться от принесения обетов, если изначально ее держали в обители силой? И сможет ли она полностью посвятить себя Богу, если у нее отняли часть души?
Чтобы отогнать от себя эти мысли, Матильда быстро пошла вниз мимо воинов, которые были одеты в длинные, доходившие до колен кольчуги и, несмотря на праздничное настроение, в любой момент были готовы начать бой. Она проследовала в большой зал, где гостям предлагали еду и напитки. В этот день подавались еще не самые изысканные кушанья и не самое дорогое вино. Герлок собиралась надеть лучшее из своих платьев и украшений лишь завтра – на венчание с Гильомом Патлатым в соборе Руанской Богоматери.
Взгляд Матильды упал на Спроту, сидевшую за одним столом со служанками Герлок и людьми, сопровождавшими Вильгельма. Не желая отпускать далеко от себя сына, который мог провести эти дни рядом с отцом, она тоже приехала в Руан, но к конкубине, как обычно, никто не испытывал уважения. Со Спротой обращались не лучше, чем со слугами, однако она не выказывала обиды, а, напротив, улыбалась и с невозмутимым видом сносила презрительные взгляды Герлок, которая, собственно говоря, была ее подругой. Матильда заметила, что в последние недели Герлок стала относиться к любовнице своего брата значительно холоднее, чем прежде, когда радовалась тому, что долгими зимними вечерами ей было с кем поговорить, а в ясные летние дни – сходить на рынок.
Спрота рано покинула торжество, и Матильда тоже вскоре удалилась. Шум немного заглушил ее волнение, но желание убежать от себя по-прежнему не давало ей покоя.
Церемонию венчания в соборе, состоявшуюся на следующий день, Спрота и вовсе не посетила, а для Матильды место нашлось только в задних рядах. Когда епископ Руана благословлял союз, она видела только его пурпурно-красную рясу, но не лицо Герлок. На улицах снова слышались возгласы ликования, тонущие в звоне колоколов собора, церквей Святого Стефана и Святого Мартина, а также церкви Святого Петра, которая была возведена за городскими стенами.
Как бы громко ни сообщал колокольный звон о том, что эта свадьба угодна Богу, а жители города исповедуют христианство, – на застолье, последовавшем за венчанием, в этом можно было усомниться. Если Герлок пыталась забыть о своих норманнских корнях, то воины Вильгельма, напротив, не отступали от северных традиций и развлечений, чуждых франкам.
Вместо музыканта, воспевающего франкских героев, на пиршестве присутствовали скальды, которые сочиняли стихи на датском языке в честь новобрачных. Привычные танцы, такие как карола, интересовали не всех: многие гости участвовали в более активных забавах – например поединках, во время которых нужно было бороться почти без одежды, только с кожаными ремнями на бедрах, талии и плечах. Побеждал тот, кому удавалось схватить противника за эти ремни и бросить его на землю.
Матильде было неприятно смотреть на оголенное лоснящееся от пота тело, но еще большее отвращение вызывали у нее другие бои: двое мужчин, не сходя с бычьей кожи, расстеленной на земле, набрасывались друг на друга, как дикие звери, и пытались вцепиться зубами в горло сопернику.
Развлечения тех, кто стремился одержать победу, не прикладывая мышечной силы, были более безобидными. Кто-то играл в мяч, сделанный из шерсти и меха и обтянутый кожей, а кто-то пытался выпить больше, чем остальные. Победителем из этого соревнования вышел некий Эйнар, который осушил два десятка рогов, до краев наполненных медовым вином. Этот мужчина был сыном сводного брата Роллона, а значит, приходился братом графу Вильгельму. Матильде было страшно даже представить, как долго у Эйнара будет болеть голова.
К вечеру на улицах города и в залах замка было все больше пьяных, и один из них поплатился жизнью за столь легкомысленное употребление вина. Во время лошадиных боев, когда животных натравливали друг на друга, он споткнулся, и лошадь мгновенно проломила ему череп копытом. Зрители тоже изрядно выпили, и этот несчастный случай вызвал у них приступ громкого хохота. Лишь позже они осознали, что густая белая жидкость, растекшаяся вокруг головы мертвого мужчины, была не рвотной массой, а его мозгом.