Арвид смутно припоминал это имя. Эрлуин был графом соседней с Нормандией области и не обладал особой властью, но, как поведал нотариус, оказался вовлеченным в войну с поистине могущественным противником.
– Арнульф Фландрский уже давно жаждет заполучить земли Эрлуина де Понтье. Недавно он захватил крепость возле города Монтрей, а также местный порт, который был чрезвычайно важен для Эрлуина.
– Но почему? – недоумевал Арвид. – Ведь Фландрия велика и богата.
– Очевидно, Арнульфом движет не только желание расширить свои владения, но и стремление передать тем самым некое послание графу. Вильгельм и Эрлуин находятся в дружеских отношениях, а портом Монтрей пользуются и норманны. Этим нападением Арнульф дает понять, что Вильгельму не следует быть слишком уверенным в незыблемости своего положения.
– Какого положения?
– После свадьбы Герлок и Гильома Патлатого могло возникнуть впечатление, будто франкские соседи относятся к Вильгельму как к равному. Арнульф придерживается иного мнения – он считает Вильгельма не праведным христианином, а сыном язычника. Хранить верность такому правителю он не обязан.
Нотариус замолчал, а Эрлуин продолжал жаловаться и наконец стал молить Вильгельма о помощи.
– Если вы не выступите вместе со мной против Арнульфа, я буду вынужден отдать ему мое графство, – мрачно завершил он свою речь.
Теперь все взгляды устремились на Вильгельма. В воцарившейся тишине огонь, казалось, потрескивал громче. Арвид увидел, как на лице графа отразились смешанные чувства. Среди них были досада и раздражение, как будто Вильгельм думал: «Какое мне дело до Понтье? Тот, кто слишком слаб, чтобы защитить свои земли, теряет их, таковы законы нашего мира». В то же время в его глазах читалось возмущение дерзостью Арнульфа и готовность выполнить собственный долг – не только долг графа, призванного заботиться о благополучии своего народа, но и долг христианина, который обязан всегда приходить на помощь братьям, как сильным, так и слабым.
Когда Вильгельм поклонился, его лицо оставалось таким же серым, а голос, очень глубокий и, как всегда, негромкий, звучал решительно.
– Я пошлю войско в Монтрей. Более того, я возглавлю его лично! – заявил он.
Последнее полено в камине сгорело дотла. Никто из присутствующих не подкинул дров – всем и без того было жарко. Лица собравшихся были не серыми, как у Вильгельма, а красными от волнения. В воздухе стоял запах пота. Сердце Арвида невольно забилось быстрее, подстраиваясь под учащенное сердцебиение людей, чье состояние чем-то напоминало ему возбуждение, которое он чувствовал в объятиях Матильды.
«Разве у любви и войны может быть что-то общее?» – недоумевал послушник.
Утомленный и войной, и любовью, он повернулся и поспешно вышел из зала.
Сначала Арвид кругами побродил по двору (и его щеки горели, несмотря на утреннюю прохладу), а потом вернулся в часовню, где другие монахи все еще молились и все еще ничего не знали о случившемся.
Три псалма спустя Вильгельм снова переступил этот порог. Сквозь дорогие витражи уже пробивался сумеречный свет, и теперь лицо графа было не серым, а бледным. Он опустился на колени возле Арвида, но не для того, чтобы помолиться, а чтобы с ним поговорить. Арвид удивился, ведь Вильгельм нарушил священную тишину этого места, но еще больше его поразило то, что в этот час граф хотел побеседовать именно с ним, а не со своими многочисленными советниками, в первую очередь с Бернардом Датчанином. Однако Вильгельм пришел обсудить не просьбу Эрлуина и не свое решение оказать ему поддержку.
– На свадьбе Герлок присутствовали монахи из Пуатье, которые остались в Нормандии. Аббат приказал им отправиться в Жюмьеж и помочь в восстановлении монастыря. Старейшего и мудрейшего из них зовут Мартин. Он сменит Годуэна на посту настоятеля.
Арвид уже слышал эту новость и удивлялся тому, как мало она его волновала. Только теперь он задумался о чувствах, которые испытывал Годуэн, узнав, что ему предпочли кого-то другого. Даже если его это и унизило, он наверняка, как обычно, промолчал, успокаивая себя тем, что монахи из Пуатье принесли с собой много денег, а значит, Жюмьежский монастырь вернет себе былое величие гораздо раньше.
– Господь отблагодарит всех, кто приложил к этому руку, – пробормотал Арвид, – монахов, Гильома Патлатого, вас…
– Я так устал, – резко перебил его Вильгельм.
Арвид удивленно поднял глаза. Разве возможно, чтобы граф не разделял волнения своих воинов? И чтобы в его взгляде отражались скорее боль и отвращение?
– Однажды, – продолжил Вильгельм, – однажды, когда Ричард вырастет, я уйду в Жюмьежский монастырь, чтобы провести там старость. Именно это я сказал аббату Мартину.