Когда Арвид, вернувшись из Руана, заявил, что снова хочет жить в монашеской обители, но видит себя простым послушником и еще не достоин принять постриг, аббат не стал задавать вопросов. Возможно, он полагал, что человеку, так долго прожившему в миру, было сложно вернуться в монастырь. Во всяком случае, он не стал упрекать Арвида и посоветовал ему некоторое время подумать и прийти в себя.
От раздумий Арвид с удовольствием отказался бы. Предстоящая жизнь казалась ему однообразной и бесконечно долгой. Лишь сейчас он осознал, что, хотя никогда не испытывал особого интереса к управлению государственными делами, в глубине души все же наслаждался поездками с Вильгельмом, бесконечным потоком новостей, которые тот получал, и многочисленными совещаниями, которые проводил после этого. Однообразие тяготило Арвида, поэтому он обрадовался, когда аббат позвал его к себе. Мартина интересовало не душевное состояние послушника, а его мнение о новости, которую Арвид, по всей видимости, мог истолковать.
В душе Арвида проснулось чувство, которому он не мог подобрать названия. Это было что-то горячее и страстное, напоминающее юношеский задор. Раньше Арвид не испытывал ничего подобного. Уже в детском возрасте он чувствовал себя взрослым, а позже никогда не понимал других послушников, которые перешептывались, когда должны были молчать, смеялись, хотя это было запрещено, и небрежно относились к переписыванию текстов, вместо того чтобы полностью сосредоточиться на задании.
Когда аббат Мартин зачитал эту новость, Арвид вдруг воодушевился. Он никогда не делился соображениями с Вильгельмом, но теперь не только составил свое мнение по поводу услышанного, но и захотел его высказать.
– Думаю, отдать Ричарда королю Людовику было большой ошибкой, – вырвалось у него. – И это письмо служит тому подтверждением.
В нем влиятельные люди Нормандии с недовольством сообщали, что им едва удается поддерживать связь с Ричардом. Хотя Осмонд де Сентвиль получил разрешение отправиться в Лан вместе с мальчиком, они оба были вынуждены жить затворниками. Воин с трудом передавал вести Бернарду Датчанину, который занимался государственными делами Нормандии.
Арвид не скрывал возмущения, аббат же отнесся к этому известию более спокойно.
– Жаль, конечно, что Ричард растет вдали от родины, – задумчиво произнес он, – однако, если король Людовик предоставляет Бернарду свободу действий, значит, он хочет мира.
– Но будет ли так всегда?! – вспылил Арвид. – Пока правители франкского королевства были возмущены поступком Арнульфа, Людовик не мог напасть на Нормандию. Но я уверен, что он задумал именно это. Ричард у него не в гостях, а в плену.
– Почему ты так уверен, что его интересует Нормандия?
Арвид опустил глаза. Значит, Годуэн выдал его тайну. И даже если Мартин не говорил об этом – как и о многом другом – открыто, Арвид ясно понимал: не что иное, как его происхождение стало причиной, по которой аббат хотел обсудить новость из Руана с ним и только с ним.
– Никто не может знать этого лучше, чем я, – ответил послушник. – Вскоре после коронации Людовик покушался на мою жизнь, хотя я ему и не соперник.
– Но он не попытался сделать это снова.
– Потому что считал меня мертвым, ведь я не вернулся в Жюмьеж, а с тех пор прошло столько лет, что он уже забыл об этом. Но это не меняет того обстоятельства, что Людовик по-прежнему считает Нормандию провинцией своего королевства.
Аббат бросил на Арвида задумчивый взгляд:
– Но так ли это плохо для нас?
Арвид не сразу понял, что Мартин имеет в виду. Последние недели в Руане послушник провел среди людей, которым юный возраст Ричарда внушал серьезные опасения и которые переживали за графа и за будущее Нормандии.
Судя по словам аббата Мартина, будущее Нормандии, впрочем, как и будущее самого мальчика, его не особо волновало.
– Людовик происходит из династии Каролингов. Ричард – внук Роллона, – холодно сказал он. – При Каролингах Жюмьежский монастырь переживал расцвет, а норманны разрушили эти стены.
Арвид растерялся. Он слушал аббата Мартина и не понимал, почему ему самому эта мысль никогда не приходила в голову. Арвид вдруг понял, что годы, проведенные рядом с Вильгельмом, изменили его взгляд на мир. Он подружился с людьми, которых раньше считал врагами. Границы стерлись в тот день, когда Людовик, родственник Арвида, попытался его убить, а Вильгельм, чужой человек, предоставил ему защиту.
– Итак, – сказал Мартин, отложив сверток в сторону, – мы должны попытаться сохранить хорошие отношения со всеми. Я и дальше буду поддерживать связь с Бернардом Датчанином и пообещаю оказывать ему любую помощь, для того чтобы сохранялся мир между Нормандией и франкским королевством. В то же время я сообщу Людовику о том, что в случае необходимости мы рассчитываем на его содействие в восстановлении монастыря, такое же ревностное, как со стороны Вильгельма, спаси, Господи, его душу.