– И правильно делает. Но вряд ли этого будет достаточно для того, чтобы развеять недоверие Людовика, – заметил Пипин. – А учитывая обстоятельства, при которых он пришел к власти, его подозрительность очень велика.
– Так вот, – Арвид услышал, как Беренгар ухмыльнулся, – аббат придумал, чем еще, помимо истовых молитв, сможет доказать Людовику свою верность.
– И что же он хочет сделать?
– Воспользоваться тайной.
– Какой тайной?
Беренгар многозначительно замолчал. Сначала Арвид считал этот разговор пустой болтовней, но теперь задержал дыхание. Он понятия не имел, на что намекает монах.
– Тайной, – сказал Беренгар после паузы, которая показалась Арвиду вечностью, – одного из наших братьев.
– Кого именно?
Арвид догадался, каким будет ответ, и побледнел. Он не слышал, как Беренгар произнес его имя, потому что монах склонился и прошептал его в ухо Пипину, но тот оказался не настолько осторожным.
– Брата Арвида?! – ошеломленно воскликнул Пипин. – Но разве у него есть тайна, которая могла бы помочь аббату Мартину завоевать расположение короля? Арвид всего лишь послушник.
В любой другой момент Арвида разозлило бы презрение в голосе Пипина, но по сравнению с витавшей в воздухе опасностью, которую он почувствовал сразу же после пробуждения, неприязнь к братьям из Пуатье казалась сущим пустяком. Арвид закрыл рот рукой, услышав следующие слова Беренгара:
– Он не простой послушник. Говорят, что он сын Гизелы, старшей сестры Людовика по отцу. И к тому же его отец был норманном.
– Неужели он сын Роллона? – заволновался Пипин. – Гизела ведь умерла еще до свадьбы с ним.
– Никто не знает этого наверняка. Вероятно, она прожила еще долго и стала аббатисой монастыря.
– Как же тогда она родила ребенка? – озадаченно спросил Пипин.
– Конечно же, он появился на свет до этого, – ответил Беренгар с явным раздражением. – Как все было, я не знаю. Во всяком случае, Аврид для короля словно бельмо на глазу. Людовику и без того приходится соперничать с Ричардом. Появление еще одного наследника его несказанно огорчит.
– Ты имеешь в виду?.. Он хочет?.. Но ведь аббат Мартин не может…
Арвид сжал кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. То, что привело Пипина в неподдельный ужас, его собеседника ничуть не волновало.
– Разумеется, аббат Мартин не может собственноручно пролить его кровь. Но сообщить Людовику о том, что Арвид жив, что он находится здесь, а потом передать его в руки короля, – это он может. Таким образом аббат ясно даст понять, что полностью поддерживает Людовика и ненавидит все языческое. А каким бы набожным ни был Вильгельм, большинство норманнов остаются язычниками.
По тому, что последние предложения прозвучали несколько тише, а шаги медленно удалялись, Арвид догадался, что Беренгар уже все сказал и не хотел давать Пипину времени на возмущение.
Арвид не мог пошевелиться. Он смотрел на свои мозолистые руки, которые очень отличались от рук монахов и всегда ему нравились, потому что служили доказательством его стараний, а ороговевшая кожа позволяла надеяться на то, что его душа огрубела так же. Но когда Арвид снова и снова прокручивал в голове слова монахов, каждое из них ранило его, словно острая стрела. И у него не было щита, чтобы прикрыть свою обнаженную душу.
Ложь причиняла Арвиду невыносимую боль: ложь аббата Мартина, который обещал, что не выдаст его тайну, и его собственная ложь, с помощью которой он убеждал себя в том, что наконец нашел свой путь, свое призвание, свою тихую гавань. Арвид не стал бы так усердно таскать камни, если бы не ощущал в себе этой чужой силы и не знал, что ее нужно усмирить. Голос его крови отказывался молчать – теперь, помимо боли и отчаяния, Арвид чувствовал гнев.
– Боже милостивый, помоги мне! – прошептал он.
Ему нельзя было поддаваться этому гневу, ведь, призвав аббата Мартина к ответу, он поставил бы под угрозу свою жизнь. Нет, нужно действовать осторожно, чтобы сохранить эту жизнь и, прежде всего, чтобы придать ей смысл, который не смогут отнять у него предатели и лжецы.
Матильда смотрела на кричащую монахиню, и ужас от того, что ее застали с окровавленным ножом в руках возле убитой сестры, был не таким сильным, как возмущение этой ложью.
Она заодно с норманнами? Что за чушь!
Но потом девушка поняла: не зная о себе правды, нельзя говорить о лжи. Не важно, справедливо это обвинение или нет, – Мауру убила именно она, и никто не мог доказать, что она просто защищалась.
Матильда не знала, как поступают с монахинями, уличенными в убийстве. Столь страшный грех и тем более наказание за него представить себе было невозможно. Она знала лишь одно: даже если ее оставят в живых, это будет уже не та жизнь, о которой она мечтала.