Красивая история, правда? Не обращайте внимания на то, что я говорю о себе в третьем лице. Просто я склонен к мании величия и комплексу бога. Но это не особо интересно. Поведаю лучше, как же так произошло, что моим источником заработка стала работёнка в Чистилище. В один из дней, до зубного скрежета похожий на все остальные, я вновь стоял на торговой площади и играл на флейте. Она была, по сути, единственной вещью, которой я владел, и только ей я по-настоящему дорожил. Флейта заменила нам с Шиэр мать, принося хоть какие-то жалкие крохи, на эти деньги мы и жили. В тот день местная шпана в очередной раз не оценила моей смелости – стоять на их территории, олухи не вдохновились моей божественной игрой и отметелили меня до полуобморочного состояния, сломав помимо рёбер ещё и драгоценную флейту и забрав все заработанные деньги напоследок.
Я привалился спиной к стене в узком переулке, в который меня до этого затащили, и в отчаянии смотрел на ярко-голубую полоску неба, такого чистого, жизнеутверждающего, что тошно становилось. Опустив голову, я краем глаза увидел нечто интересное. Такие вещи неизменно привлекали моё внимание. Конечно, ведь их можно было отнести в ломбард. Протянув руку, я поднял идеальной формы круглый камешек, на котором заметил любопытные узоры, похожие на кучевые облака, плывущие и взвихряющиеся в молочном тумане. Это была яшмовая бусина голубого цвета, сияющая и прекрасная даже несмотря на покрывающую её дорожную пыль. Почувствовав головокружение, мне пришлось привалиться к стене вновь, рефлекторно зажав находку в содранной в кровь ладони.
Отдохнув немного, сплюнув кровь, я хотел уже ковылять в сторону дома, но внезапно уловил диковинный аромат пряностей, который никогда в жизни не встречал. Откровенно говоря, запахи были моей слабостью. Я коллекционировал их в памяти (ну а что ещё коллекционировать нищему?), безошибочно определяя ноты и никогда не путаясь. Почуяв аромат единожды, я узнал бы его в любой какофонии запахов. Этот новый запах был непохож ни на один из тех, что были мне известны. Как заворожённый я двинулся к его источнику, обнаружив вход в подвальное помещение неподалёку. Поколебавшись, оценивая, насколько позволяют мне двигаться треснувшие рёбра, я махнул на них рукой, не впервой ведь, и поддался-таки соблазну следовать за чарующим ароматом.
Чернильная непроглядная тьма охватывала лестницу начиная с десятой ступени. Я держался рукой за шершавую холодную поверхность стены, осторожно нашаривая ногой каждый следующий выступ, погружаясь в сгущающийся вокруг меня вязкий сумрак, и считал шаги. К двадцатой ступени темнота облепила меня, словно сажа, и мне казалось, что я не по лестнице спускаюсь, а ползу сквозь узкую печную трубу. Насчитав тридцать три шага, я испытал то мерзопакостное ощущение, которое бывает во сне, когда ты падаешь мучительно долго, как в замедленной съёмке, грудь будто распирает холодной резиновой пеной, затылок сжимает волосатая ручища, а земля приближается к твоему лицу со скоростью пьяного бомжа, угадавшего в твоём кармане звон мелкой монеты.
Не успел я как следует испугаться, а гаденькое чувство уже схлынуло, и я зашагал дальше, считая ступени заново. Лишь сделав семь шагов, я с внезапной вспышкой озарения понял, что иду теперь не вниз, а вверх. Поверхность ступеней тоже изменилась, здесь она была уже не гладкой, а шершавой, словно высеченной из камня. На стене, которой я всё ещё касался рукой, появились капельки влаги, словно это было сырое подземелье. Я запаниковал и ускорил шаг. Тьма медленно рассеялась, и пройдя тридцать третью ступень, выбравшись из жуткого подвала наверх, я попал в такой же переулок, из какого спустился совсем недавно. Один в один, на первый взгляд, место, но не совсем. Дорога оказалась вымощена гладкими белыми камнями, в сплошных рядах стен не было окон, а солнце заходило с другой стороны.
Я оторопел, хотело было кинуться назад, в подвал, но ощутил в руке, которой по-прежнему сжимал бусину, странное чувство. Жжение, покалывание, шевеление, но самое главное – исчезла боль. Я с опаской разжал руку и воззрился изумлённо на нечто, покоившееся в грязной ладони, раны с которой исчезли бесследно. Задохнувшись от шока, я прижался спиной к холодной стене и запоздало осознал, что и рёбра меня больше не беспокоят. Словно кто-то могущественный отмотал время вспять, исцелив тем самым мои раны, оставив на память об избиении лишь грязь и новые дыры на одежде. Мой взгляд вновь устремился на ладонь, где возлежал некий, с позволения сказать, субъект, дожидаясь моего внимания к его персоне.