Коридор, по которому Лиат надеялась прийти в комнату астрономии, вместо этого неожиданно вывел ее в небольшую часовню, искусно украшенную золочеными светильниками, свисающими с брусчатого потолка, и фресками, изображающими жизнь святой Лусии, хранителя света мудрости Господа. Ноги сами собой подкосились, и она встала на колени позади двух священнослужителей, облаченных в белые рясы и алые длинные накидки — в мире людей в таких одеждах ходили пресвитеры на службе у скопос.
Мысли разбегались у нее в голове. Поскольку она не могла успокоиться и обратить себя к Господу, Лиат прислушалась. Очевидно, у двух служителей, коленопреклоненно стоящих впереди нее, тоже было неспокойно на душе, они переговаривались, понизив голос до шепота, в то время как престарелый священник пел вместе с хором сладкоголосых монахов, шла служба Сикстий.
— Ты слышал? Он спас брата Сильвестрия от порки.
— Нет, но как брат Сильвестрия мог нанести оскорбление? От него нечасто можно услышать и несколько слов, иногда мне кажется, что только благодаря некоему чуду он знает, что все мы существуем, он настолько занят своими книгами.
— Причина не в том, что он что-то сказал, а в том, что он написал в летописи.
— Думаю, ничего умышленно унизительного, не так ли? К этому больше склонна епископ Лиутприд.
— Конечно нет. Сильвестрия дал бесстрастную оценку прошедшей коронации, не пытаясь приукрасить или как-то изменить.
— А Айронхед не мог этого вынести. Ему больше по нраву слушать льстивых поэтов, воспевающих его заслуги, будто он будущий Тейлефер, а не тот, кем является на самом деле.
— Ты знаешь, какой страшный гнев может охватить Айронхеда.
— Да, знаю, эта отметина на щеке лучшее тому доказательство. Но как же тогда Сильвестрию удалось избежать наказания? Нет, нет, не нужно говорить. Я догадываюсь, кто, должно быть, вмешался.
— Брат, он, действительно, единственный, кто может как-то мягко повлиять, теперь, когда Святая Матерь, да продлит Господь ее дни, больна. Он единственный, кто осмеливается встать между грубостью и жестокостью Айронхеда и жизнями многих невинных людей.
Эта мысль снизошла на них, как явление Божьей милости, и они склонили головы в искренней молитве, в это время старый пресвитер впереди начал петь «Во славу».
Странным образом Лиат показалось, будто тело ее больше не принадлежит ей. Совершенно неожиданно она поднялась и тихо пошла обратно, но, должно быть, в часовне была еще одна дверь, которую она сначала не заметила, поскольку вместо того, чтобы вернуться в коридор, она просто спустилась вниз и оказалась в темном, сыром коридоре, освещенном единственным мерцающим факелом. Несмотря на полумрак, Лиат своим острым, как у саламандры, взглядом заметила трех стражей, стоящих у массивной деревянной двери, как две капли воды похожей на другие двенадцать дверей, расположенных по коридору позади нее. Сквозь каменные стены просачивалась влага. Пахло землей и сыростью. Здесь не было красивых высоких потолков. Искусные художники не приложили руку к тому, чтобы сделать это место приятным для взгляда или прогулок.
— Вот ключ, — произнес один из стражей. — Бедные ребята. Не могу думать о том, что их головы будут торчать на стене только потому, что они украли немного хлеба: они так бедны, что не могут позволить себе купить его.
— Немного хлеба — это одно, — возразил второй стражник, — но украсть королевский хлеб — это совершенно другое.
— Ха! Королевский хлеб. — Третий страж хрипло рассмеялся. — Та корзина была предназначена для любовниц короля.
— И все же она принадлежит королю, а не этим двум нищим.
Они повернули ключ в замочной скважине и с трудом распахнули дверь.
— Выходите, ребята, — произнес третий стражник. Двое мальчиков не старше четырнадцати лет выглядели уставшими и измученными, по ним было видно, что дети жили с постоянным чувством голода, питаясь крысами. Один из них плакал. Его друг старался держаться.
— Мы просто хотели кушать, — прохныкал плачущий ребенок знакомые слова, повторяемые слишком часто.
— Нет, не оправдывайся перед ними, — прошипел его товарищ. — Мы смело встретим нашу смерть.
— Отважные ребята, — сказал третий страж. — Мне приказано помиловать вас и отпустить. Вот вам серебряная лусира, этого хватит на первое время. Распорядитесь ею правильно и как можно скорее покиньте город. Наш король долго помнит тех, кто перешел ему дорогу, и если он узнает вас, то отрубит головы прямо на улице.
Хныкающий ребенок еще больше заплакал, услышав новости о внезапном помиловании. Второй мальчик упал на колени, пытаясь поцеловать руку третьему стражнику и в то же время крепко прижимая к груди заветную монетку.
— Не меня вам нужно благодарить. Я бы позволил вас повесить. Но в королевском суде есть один человек, который предпочитает одаривать благами милости, чем карать мечом правосудия.
— О Господь и Владычица! — прошептал отважный мальчик таким тоном, будто увидел спустившегося с небес ангела. — Это тот самый человек, которого мы видели на площади рядом с его величеством королем?
— Да, тот самый. Помните, что кто-то находится ближе к Господу, в отличие от нас, грешников. Молитесь за его здравие.
Двое стражей вместе закрыли неподдающуюся дверь. Она нестерпимо скребла по каменному полу, раздражающий звук эхом отдавался в конце коридора.
Усмехнувшись, первый страж вывел мальчиков на улицу. Лиат не двигалась, пока двое других стражников продолжали разговаривать.
— Ты мог бы оставить серебро себе, а их повесить, — прошептал второй страж. — Как ты посмел ослушаться воли короля?
— Через неделю король уже и не вспомнит об этом случае. Бедные ребята, они ведь совершенно безобидны. Я помню, как однажды был так же голоден и совершенно отчаялся. Но даже не думай, что я мог бы оставить монету себе. — Голос третьего стража тут же стал суровым, как только он начал ругать товарища. — Не тогда, когда ты знаешь, кто передал ее мне для этих бедных мальчиков. На службе у короля мы дважды в день имеем возможность поесть. У них нет ничего, бедняжки слоняются по улицам города, а король все повышает налоги, чтобы купить еще больше солдат для своей армии.
— Но как бы он узнал, тот, кто передал ее тебе, что ты оставил серебро себе? Ты мог бы отпустить их, а монету забрать. Это же месячное жалование.
— Он узнал бы!
— И наказал бы тебя?
— Самое страшное наказание — стоять перед ним и быть вынужденным смотреть в глаза лучшему среди нас человеку. Я не желаю, чтобы он прощал меня за мои проступки, ни слова упрека со стороны того, кто знает, насколько человечество погрязло в грехах и как мы отчаянно боремся с влиянием зла. Лучше я не буду совершать какие-то проступки, чем мне будет стыдно перед ним.
— Вот почему тебя не видно было в борделе Париса в прошлом месяце?
— Да, мой друг, и больше я там не появляюсь. Я ухаживаю за молодой женщиной, она прачка, работает в нижней части города, в доках Тигира. Я собираюсь жениться на ней и жить праведной жизнью.
— Когда закончится война.
— Да, когда закончится эта проклятая война. Ты слышал, какие в последнее время ходят слухи?
Они прошли под каменной аркой, ведущей к лестнице, и исчезли из виду, забрав с собой единственный факел. Их голоса растворились вдали, каменные своды поглотили слова. Лиат последовала за ними, но к тому времени, как она добралась до лестницы, ступеньки едва виднелись в сгустившейся темноте. Она быстро начала подниматься наверх, подталкиваемая в спину внезапно появившимся холодным ветром, как вдруг исчезли последние отблески факела и Лиат осталась одна в непроглядной тьме. Осторожно она продолжала взбираться по лестнице на ощупь, пальцы касались прохладной поверхности камня, чувствуя каждую трещинку и выбоину, вдруг рука ее скользнула по чему-то гладкому. Вскоре Лиат поняла, что находится на верхней ступени узкой лестницы, стены и пол были деревянные, а потолок настолько низкий, что она едва не касалась его головой. В полумраке Лиат наткнулась на дверную ручку. Она уже хотела повернуть ее, но замерла в нерешительности.