Пересекая разделяющее их расстояние, Соргатани произносит:
— Иди ко мне, удача. Ты в опасности.
Ханна почувствовала, что может пройти сквозь шелковые занавеси и оказаться в далекой земле, в той дикой местности, туманным утром. Но она не двигается. Она говорит:
— Я еще не нашла для вас слугу. Нет такого красивого человека, которого я могла бы привести к вам.
Солнце вспыхнуло сквозь туман, поднимаясь все выше, и яркий свет отразился в глазах Ханны.
— Лиат! — кричит она, ей кажется, будто она видит Лиат в переливающемся золотом воздухе, мягко шуршит шелк, она пытается пройти сквозь завесу, чтобы добраться до Лиат, но наталкивается на раба, молчаливо стоящего рядом с открытой дверью. Жестом, он приглашает ее следовать за ним, через коридор, где тихо спят уставшие солдаты. Сердце ноет от какого-то нехорошего предчувствия, как будто она пропустила что-то важное, на что необходимо было обратить внимание, но она медленно следует за ним в зал…
Ханна резко проснулась оттого, что чья-то рука блуждала по ее телу, грубо лаская. В лицо пахнуло зловонным дыханием, и она почувствовала на себе тяжесть мужского тела. Ханна ударила изо всех сил, больно и точно. Изрытая проклятия, человек скатился вниз и упал на другого, который тоже зашел навестить спящих служанок. Женщины кричали и ругались. Меха валялись в стороне, поскольку все тут же проснулись. Одна женщина, задыхаясь от криков, пыталась справиться с грузным человеком, навалившимся на нее.
Появились управляющие и слуги, кто-то из них освещал дорогу факелами, и началась драка. Полдюжины людей шли впереди принца Бояна, появившегося в дверях, он был разъярен оттого, что его подняли с постели. Унгрийские солдаты, охранявшие его день и ночь, ликуя, устремились к дерущимся. К тому времени, как подошла епископ, сопровождаемая слугами, несущими красивые керамические светильники, дерущиеся были разведены по разные стороны: служанки жались друг к другу, сидя на своих кроватях, и так громко ругались, что Ханна боялась оглохнуть; управляющие и слуги сидели в стороне, зализывая раны, а лорд Уичман и свора его собак — дюжина покалеченных, дерзких, нахальных молодых дворян — толпились у тлеющего очага.
— Почему меня потревожили? — Альберада держала в руке светильник в форме грифона. Пламя вырывалось у него с языка. В этот момент, величественная и разгневанная, она не была похожа на женщину, с которой стоило шутить. — Уичман, вы имеете наглость насиловать моих служанок в моем собственном дворце? Так вы хотите отплатить мне за мое гостеприимство?
— Много дней у меня не было женщины! Эти девки сами того желали. — Уичман небрежно махнул в сторону столпившихся служанок, и на мгновение показалось, что его товарищ готов снова броситься туда. — Мы все не можем довольствоваться овцами, как Эддо. — Его товарищи хихикали. — Так или иначе, они простолюдинки. Я бы не прикоснулся к вашим монахиням.
— Вы еще пьяны и неразумны, словно животное.
Язвительный упрек Альберады растворился в воздухе.
В это время один из товарищей Уичмана начал ласкать себя, охваченный желанием. От вида его двигающихся рук Ханну чуть было не вырвало. За спиной епископа толпились вооруженные солдаты.
— Отведите их в башню. Пусть они проведут там всю ночь, я не позволю нарушать спокойствие в этом зале. Утром они уедут обратно к герцогине Ротрудис: уверен, ваша мать будет более снисходительна, чем я, Уичман.
В тот момент Ханна поняла, что Боян выделил ее среди других женщин. Принц смотрел на нее так, словно сам готов был броситься к ней. Он улыбнулся и начал задумчиво подкручивать кончики своих длинных усов. Унгриец подозвал брата Брешиуса и что-то сказал ему, понизив голос.
— Прошу вас, ваша светлость, — произнес Брешиус. — Принц Боян просит наказать лорда Уичмана так, как вы пожелаете, после того, как закончится война.
Альберада холодно взглянула на него.
— В таком случае, как принц Боян предлагает защитить моих служанок от насилия и назойливости?
Боян насмешливо ответил ей:
— В городе много блудниц. За это я сам заплачу.
— Искупать грех, множа его?
Он пожал плечами.
— Чтобы бороться с куманами, мне нужны солдаты.
— Бороться с куманами, — начал Уичман, гордясь собой, как это делают пьяные молодые люди, думающие только о себе. — Мне нужно…
— Вы молоды и глупы. — Боян резко толкнул его, чтобы тот замолчал.- Но вы хорошо сражаетесь. Поэтому вы нужны мне сейчас, иначе я выбросил бы вас на растерзание волкам.
Раздался пронзительный, раздражающий смех Уичмана.
— Если я вам так нужен, мой принц, — произнес он медленно, растягивая слова, — тогда я сам назначу цену, надеюсь, оплачена она будет вдесятеро. — Он сделал неприличный жест в сторону сидящих служанок.
Боян двигался очень быстро для человека, которого только что подняли с постели. Он ловко взял Уичмана в захват и крепко держал его. Уичман был выше него, да и моложе Бояна, но на стороне унгрийского принца были праведный гнев и истинная власть; он командовал целыми армиями и пережил бесчисленное количество сражений. Крепкому лорду осталось жить столько, сколько принц пожелал бы этого, и Уичман это знал.
— Никогда не смей бросать мне вызов, парень, — мягко произнес Боян,- я избавляюсь от собак, если они мочатся мне на ноги. Я знаю, где найти невольничий рынок, там с радостью возьмут такого, как ты. И я не боюсь гнева твоей матери.
На лицо Уичмана набежала тень. В устах любого другого человека эти слова звучали, бы как хвастовство, но, сказанные Бояном, они обжигали.
— В бараки. — Боян отпустил Уичмана. Унгрийцы сопровождали лорда и его товарищей.
— Я не одобряю вашего решения, — произнесла Альберада, — эти люди должны быть наказаны и выдворены из города.
— Они нужны мне, — ответил Боян, — так же как вам и вашему городу.
— Получается, что война порождает зло, принц Боян, потому что и хорошее, и плохое достигается дурными путями. Разбрасывают семена зла, из которых произрастают злые дела, управляемые отчаянием или, как это называется, необходимостью.
— Мне нечего вам возразить, ваша светлость. Я всего лишь человек, а не святой.
— Очевидно, среди нас нет святых, — ответила Альберада с укором в голосе. — Будь мы все святые, не было бы войны, только борьба против язычников и еретиков.
— Все же не война первопричина наших грехов, ваша светлость, — вставил Брешиус. — Я бы не согласился, что война породила зло Уичмана, скорее это несдержанность его натуры. Не каждый человек поступил бы так. Большинство солдат, прибывших сегодня, так себя не вели.
— Я не единственный здесь грешник, — внезапно возразил Уичман. Он был так возмущен, будто его обвиняли в преступлении, которого он не совершал. — Почему вы не обращаете внимания на моего младшего кузена Эккехарда, что он делает ночами, потеряв своего любимца?
Раздался гневный свист Бояна.
О Господи, Боян все знал. Как Ханна могла думать, что такой наблюдательный командир, как Боян, не догадывался о происходящем в рядах его армии? Просто он решил не заострять на этом внимание, так же как и на выходке Уичмана. Все, что его волновало, это победа над куманами.
Учитывая настоящую ситуацию, Ханна не могла не восхититься его практичностью и рассудительностью.
— Что вы имеете в виду, Уичман? — Епископ Альберада стояла, слегка наклонив голову, что делало ее похожей на стервятника, рассматривающего, во что впиться сначала: в мягкий живот или беззащитное горло распростертого перед ним мертвого тела. — Каким грехом очернил себя молодой Эккехард?
— Ересью, — ответил Уичман.