Казалось, будто Лиат медленно шла внутри прекрасной жемчужины. Жар Луны затуманивал ее зрение, вещество было молочного цвета, светлое, как воздух, но настолько густое, что когда она вытягивала руку вперед, едва могла различить кольцо с лазуритом — ее путеводную звезду, — которое Алан подарил ей когда-то. Но она прекрасно слышала, что происходит вокруг. Ее слух уловил легкий шорох движения, скрытого в жемчужном эфире, который окутывал ее со всех сторон. Земная твердь, хотя, конечно, она не шла по тому, что могло напоминать землю, казалась достаточно устойчивой, покатая тропинка подобно серебряной ленте вела ее по спирали все выше и выше.
Она не знала, чего ожидать, но этот перламутровый свет, это море пустоты, казалось, предвещали что-то печальное. Невдалеке мерцали едва заметные волны, словно иллюзорные завесы, трепещущие от неуловимого ветра. Она ступила за ворота только для того, чтобы оказаться внутри самой Луны?
Перед ней мелькнула чья-то фигура, так близко, что ее волосы коснулись лица Лиат, пощекотав губы. Но тут же растворилась в эфире. Спустя мгновение или вечность появилась вторая фигура, потом третья, вспышки из прошлого. Как вдруг их обладатели, туманные формы которых были изменчивы, словно вода, начали метаться и скользить перед ней подобно маленьким рыбкам.
Они танцевали.
Тогда она смогла узнать их: это были братья Джерны, более блестящие, не такие бледные; некоторые из дэймонов, заключенные Анной в тюрьму в Берне, чтобы стать ее слугами, без сомнения, прибыли из лунной сферы.
Они были удивительно прекрасны.
Очарованная, восхищенная, она остановилась, залюбовавшись ими. Размеренные движения пульсировали сквозь эфир. Была ли это музыка сфер? Стремительно пронеслись яркие тона Эрекес и богатой мелодии Соморхас. Великолепие Солнца звучало подобно сонму тысяч рогов и отражалось нежными переливами арфы, знаменующими постоянные переходы Луны, нарастание и убывание. Джеду разразился смелым военным ритмом. Мок подал голос величественной мелодией, неторопливой и серьезной, а мудрый Атурна ответил густым басом, лежащим в основе всего остального.
Они поворачивались и двигались, поднимались и опускались, крутились и затихали. Сами их движения были прекрасны, подобно любой вещи, созданной мастером для радости ее созерцания.
Она тоже могла танцевать. Они приглашали ее в бесконечное движение Вселенной; если бы она присоединилась к ним, тайный язык звезд раскрылся бы перед нею. Вселенная проявляется в такой простоте, это движение отражает величественный танец, скрытый от понимания смертных, который вращает колесо звезд, судеб и недоступной тайны существования.
Ей нужно было только сойти с дорожки. Легче танцевать, оказавшись в облачном сердце Вселенной.
— Лиат! — Голос Ханны заставил ее вернуться в реальность. Это было эхо или только ее воображение?
Она балансировала на краю пропасти. Еще один шаг, и она сошла бы с дорожки в эфир. Пошатнувшись, Лиат отступила назад, но чуть было не упала с другой стороны, наконец, почти задыхаясь, она обрела равновесие.
Танец все еще продолжался. В роскошном пространстве небес она казалась себе столь незначительной. Ее собственная тоска могла довести ее до саморазрушения, но ничто бы ее не остановило, какой бы выбор она ни сделала.
Это могло послужить ей уроком: чтобы роза расцвела во всей своей красе, о ней нужно хорошо заботиться. Ее шипы — это шипы безрассудного желания, они могут больно уколоть того, кто попытается сорвать ее, не обратив внимания на то, что она делает.
Она была так близка к падению.
С горькой усмешкой на губах Лиат продолжала свой путь. Наконец дорожка перед ней разделилась на две узенькие полоски, серебряная тропинка переходила на другую сторону и вилась вдоль бледной железной стены, у которой не было ни основания, ни верхнего края. Огромный шрам рассекал стену, сквозь рваную трещину она увидела невзрачную равнину. Были ли это Ворота Меча, скрывающие за собой сферу Эрекес, быстро передвигающуюся планету, известную как посланница древних языческих богов?
Будто мысли ее обрели крылья, тут же из кипящего эфира возникла бестелесная фигура стража, белая, словно высветленная кость. У существа не было рта и глаз, только едва различимый намек на форму лица. Тонкая структура его расправленных крыльев вспыхнула так ярко, будто паук ткал нити, соединяющие кости и ткани. Пылающим мечом, как будто рассекая с шипением эфир, страж преградил ей дорогу.
Его голос звучал, подобно металлу.
— Куда вы пытаетесь найти вход?
— Я хочу перейти в сферу Эрекес.
— Кто вы такая, что желаете войти туда?
— Меня называли Светлой и Дитя Пламени. Внезапно, будто отвечая на ее слова, страж двинулся на нее, атакуя, Лиат отпрыгнула назад и инстинктивно выхватила друга Лукиана, меч, который всегда был с ней. Защищаясь им, она отразила удар, и искры посыпались при соприкосновении хорошо закаленного металла друга Лукиана с блестящим мечом стража. Он снова ударил, Лиат задержала меч, отскочила назад, оглянулась посмотреть, находится ли она на дорожке, и попыталась обойти его со спины.
Но там, где его не было секунду назад, страж появился в этот же момент с поднятым вверх мечом.
— В вас слишком много смертной сущности, вы не можете пересечь ворота, — торжествующе произнес он, его голос звучал подобно ударам молота кузнеца по железу.
Обжигающее дыхание ветра с темной равнины Эрекес придавило ее к земле. Она была слишком тяжелая, чтобы перейти туда. Но она не будет повержена. Не падет, не повернет сейчас назад.
— Возьмите этот меч, если я должна вам что-то оставить, — крикнула она, бросив его в сторону стража.
Меч прошел насквозь. Существо распалось на тысячи блестящих кусочков светящегося металла. Внезапно сильный ветер подхватил ее, и она, кувыркаясь через голову, оказалась в черном как смоль царстве Эрекес.
К крайнему неудовольствию Бояна, через два дня был суд. Удивительно, но Сапиентия отказалась вмешиваться в дела тети, и пока епископ Альберада демонстрировала свое твердое желание — или упорство — рассмотреть иные причины плотских грехов, она твердо стояла на позиции ереси.
Постоянно шел дождь, поэтому жизнь в окрестностях дворца становилась все более мрачной и несчастной. Совершенно невозможно стало переносить зловоние дыма, исходящее ото всех каминов во дворце. Простуда, сопровождаемая насморком и кашлем, проникала во все щели, оставляя позади своих больных жертв, пронеслась сквозь ряды армии, застряв во дворце и бараках.
Поэтому большинство присутствующих кашляли, чихали и сопели, когда Совет епископа собрался в главной зале. Альберада председательствовала в центре, слева от нее сидели Боян и Сапиентия, по правую руку расположились около дюжины монахов-писцов. Обвинение в ереси было настолько серьезным делом, что монахи Альберады должны были записывать ход судебного разбирательства, а также решение суда, и все эти отчеты потом передавались скопос, чтобы Матери Клементин стало известно о том, насколько ее паства поражена вирусом разложения.
Обычно Альберада приглашала еще двух епископов присутствовать на собрании, чтобы обеспечить законность и правильность рассматриваемого дела. Но, учитывая время года и отчаянное положение, поскольку с городских стен часто видели вдалеке армии куманов, она пригласила только аббата и аббатису из местной церкви, расположенной в безопасном пространстве стен Хайдельберга. Это были услужливые люди, несколько не от мира сего, которые не станут возражать словам епископа, что бы она ни сказала.
Как «королевская орлица», Ханна должна была присутствовать на этом тоскливом судебном процессе, с тем чтобы потом подробно сообщить королю о грехах его сына и справедливом рассмотрении этого дела епископом, старшей сводной сестрой Генриха.
Эккехарду предложили сесть на стул, стоящий прямо напротив его обвинителей. Оставшаяся часть обвиняемых еретиков должна была встать за ним согласно их рангам, свидетели располагались впереди. После нескольких бесконечно долгих часов рассмотрения доказательств Альберада вынесла приговор: