По словам Джека – Гулем заинтересовались определенные влиятельные круги, и отмахнуться от этого факта было никак нельзя. Их интересовали феноменальные возможности Гуля, а его интересовала одна-единственная – возможность возвращения в Россию. Вполне вероятно, что он обманывал себя. Потому что и дома ему не избавиться от тех проблем, что встали перед ним здесь. Он хотел жить в этом мире – и не день-два, а долгие десятилетия. Но можно ли жить уродом среди нормального человечества? Кому нужен еще один Квазимодо?… Расторопный Йенсен умудрился достать для него костюм, сшитый из асбестовой ткани, а чуть позже преподнес медальон из куска обогащенного урана. Под действием радиации раны на груди заживали гораздо быстрее. На какие другие ухищрения придется ему пойти, чтобы сыграть роль полноценного человека? Завести асбестовый гардероб? А стены дома, пол и крышу застелить свинцовыми плитами?…
Гуль покосился на небольшую, размещенную в центре лаборатории оранжерею. Еще вчера лимонного цвета распустившиеся бутоны радовали взор, сегодня они уже съежились и, безнадежно увядая, роняли лепесток за лепестком на увлажненную почву. И именно сегодня, несмотря на затихшую боль, у него возникло тягостное ощущение грозы. Что-то надвигалось на этот дом, на этот город – какое-то стихийное бедствие. Так ему во всяком случае мерещилось. Несколько раз в течение дня он подходил к окну и всматривался в безоблачное небо. Кругом царило спокойствие, и все-таки странная его тревога не утихала.
Медленно Гуль поднес ладонь к пустой бутылке. Волнение мешало сосредоточиться, и все-таки он ясно ее чувствовал – в каких-нибудь трех-четырех сантиметрах – хрупкую, вылитую из стекла твердь. Ладонь напряглась, и он почти воочию увидел, как розовый вибрирующий туман охватил бутыль, передавая кристаллической структуре мучительную дрожь человеческих нейронов. На секунду они стали одним целым – он и эта посудина. А чуть позже с суховатым треском бутылка потекла, опадая вовнутрь себя, съеживаясь сморщенным сухофруктом. Наверное температура нарастала, потому что треск усилился, – стекло плавилось и ломалось одновременно. Осколки дробились в мучнистую пыль, а те в свою очередь сливались в пузырящуюся бесформенную массу. Пальцы горели, словно их подержали над свечой, и несколько раз Гуль встряхивал рукой, пытаясь унять болезненное жжение. Этого Йенсену он еще не показывал. А надо бы показать. Американец приходил в восторг от каждого подобного фокуса. Собственно говоря, все фокусы немедленно превращались в серьезные опыты. Гуль усаживался в странной формы кресло, позволяя опутывать себя проводами и датчиками-присосками, а затем Йенсен подбегал к аппаратуре и начиналось непонятное для Гуля: стрекотали графопостроители, змеились и пульсировали кривые на экранах осциллографов, с одухотворенным лицом Йенсен метался между приборами, без устали что-то подстраивая и измеряя.
За время долгих опытов Гуль успел выложить ему всю свою нехитрую историю, и судя по всему, американец в нее поверил. В свою очередь Гуль услышал об изысканиях НЦ, о возвращении каракатицы, том, что работать, увы, приходится под постоянным контролем военных. Вот почему за Гулем начали следить тотчас после появления в городе, а, убедившись в необычности преследуемого, сотрудников НЦ и вовсе бесцеремонно потеснили в сторону.
Иногда, замечая, что Йенсен начинает уставать, Гуль настаивал на том, чтобы американец отправлялся домой. Йенсен противился, но в конце концов уступал. Сегодня, прежде чем уйти, он попросил Гуля еще раз повторить перед диктофоном ключевые моменты его истории. Особенно интересовали Йенсена имена и чины колонистов, сведения о так называемых Мудрецах. Много времени это не заняло – тем более, что знал Гуль совсем немного. Тем не менее, отправился Йенсен восвояси несколько вдохновленный. Он объяснил, что собирается заглянуть в архивы военных, надеясь выудить информацию о всех пропавших без вести в момент появления каракатицы на полигонах.
Наверное, сказывалось ранение. От опытов и разговоров Гуль уставал не менее своего нового приятеля. Тотчас после ухода Джека он ложился на широкий, застеленный асбестовой тканью диван и засыпал.
Заснул он и на этот раз, однако проспал не более двух часов. Пробуждение оказалось не слишком приятным и прежде всего потому, что проснулся Гуль с ощущением, будто ему снова снился Зуул. Перевернувшись с живота на спину, он тут же испуганно сел. Снова перед ним мерцал экран – голубоватое, искрящееся полотно, на котором вот-вот должно было вспыхнуть и заиграть изображение.
В ужасе Гуль закрыл глаза и кулаком ударил себя по темечку. То же происходит с телевизорами от крепких ударов. Экран дрогнул и потускнел. Но что-то все-таки осталось – некое новое ощущение, о котором он тоже еще не рассказывал Йенсену. Потому что и сам пока не разобрался в происхождении странного чувства. И только сейчас до него явственно дошло, что уже второй день кто-то неотрывно на него СМОТРИТ. Да, да! Именно так это следовало называть! Кто-то смотрел на него сосредоточенно и неотрывно. И это не было скрытой камерой. Это было живым человеческим взглядом!
Хороши шуточки!.. Озираясь, Гуль видел только стены и то, что располагалось за ними. Никто во всем здании не смог бы подглядывать за ним без риска не быть обнаруженным. Гуль выявил бы наблюдателя даже в том случае, если бы тот спрятался в бронированном сейфе. И все же глаза постороннего, немигающие и большие, незримо присутствовали. Теперь он в этом почти не сомневался. Болезнь отступила, и списывать на нее загадочное состояние казалось более чем нелепым. Сидя в кресле и упираясь взглядом в зрачки далекого соглядатая, Гуль мало-помалу стал вдруг представлять себе внешность наблюдающего за ним человека. Маленький, чуть сгорбленный, с щеточкой усов под крупным носом, с густыми бровями и обширной лысиной на голове. Подобно Гулю носатый карлик тоже сидел в кресле и напряженно всматривался вдаль.
Уже через несколько минут Гуль созерцал далекого усача столь ясно, что ему сделалось не по себе. Двое людей, разнесенные дистанцией в сотню-другую метров, глазели друг на дружку, пронзая взглядами множественный бетон, с вниманием прислушиваясь к дыханию ТОГО, что сидел напротив.
– Этого не может быть! – вслух произнес Гуль. – Слышишь ты, носач? Я брежу. И тебя нет!..
Усилием воли он заставил себя подняться. Проходя мимо огромных настенных часов, мельком взглянул на стрелки. Йенсен обещал вернуться к шести. Часы показывали половину седьмого.
Глава 8
Йенсен поджидал Корбута в машине в двух кварталах от здания института. Рассеянно разглядывая залитый солнцем асфальт, он механически пережевывал горьковатую смесь китайского лимонника и гигантского папоротника. Время разбилось на томительные секунды, и он не заметил, как голова его опустилась на грудь, а темная рука сновидений мягко прикрыла веки. Он уже спал, когда маленький сгорбленный человечек с щеточкой усов под крупным носом приблизился к «пикапу» и весело присвистнул. Не вынимая рук из карманов, носатый человек склонился над машиной, прищурившись, уставился на спящего. Вздрогнув, Йенсен открыл глаза и, часто моргая потянулся ладонями к лицу.
– Ты опоздал, Корбут, но я не сержусь. Лишний час сна – это чудо. Ты даже представить себе не можешь, какое это чудо!
– Почему же не могу, – Корбут хихикнул. – Тем более, что я вовсе не опаздывал. Пятнадцать минут назад доставили записку от Фила, пять минут пришлось потратить на сборы, десять минут на дорогу.
– Ага, – Йенсен озадаченно посмотрел на часы. – Стало быть, этот час мне только пригрезился? Жаль…
Выбравшись из машины, он взял Корбута под локоть.
– Прогуляемся пешком, ага? – он на ходу поворочал плечами. – Поверишь ли, такое чувство, словно бедное мое тело надели на шампур и долго-долго коптили над костром, поливая уксусом и горчицей.
– Немудрено. Ты находишься возле этого типа уже более суток. Я хочу серьезно предостеречь тебя…