Спорили они тогда отчаянно, яро. Виктор возмущался: с таким подходом, говорил, знаешь, в наших аптеках ничего другого и не появится! И что, чем нам гордиться? Славными пращурами? Неувядающими традициями? Самыми быстроходными в мире сапогами-скороходами и рубашками с самым оригинальным орнаментом? Тем, что наши драконы, дескать, были самые зубастые и ненасытные?
Это было на прошлой неделе — они тогда закончили в библиотеке и уже перебрались перехватить что-либо в кафешку и обсудить успехи и планы. В общем, личные поиски Марты в архивах как-то незаметно превратились в поиски общие. Марта тогда действительно нарыла один интереснейший фактик, они договорились встретиться и обсудить его в среду, а поскольку времени у обоих было не сказать, чтобы слишком много — избрали для этого библиотеку. Марта все равно собиралась туда после уроков, ну и совместили. Ей понравилось, что Виктор (тогда еще — господин Вегнер) не напрягался, мол, кто-то увидит вместе, надумает глупостей. Кажется, она сама больше беспокоилась — вдруг Ника узнает или кто-то из учителей.
Ну вот в среду она сдержалась, а в воскресенье уже нет, и он (это ей тоже понравилось) начал спорить как с равной, доказывать, горячится.
Да, говорил, я не хочу уезжать — но играть по правилам плутов и воров тоже не хочу. А то, что происходит у нас сейчас… ну, то есть как сейчас — последние лет надцать — это и есть игра крапленой колодой, согласись. Выползли во время безвластия разные приспособленцы, присосались. Я, говорил, в последнее время даже спрашиваю себя: настолько ли ужасны были драконы — не все, конечно, некоторые из них. Когда я впервые об этом подумал, меня, поверишь, даже холодным потом по спине прошибло: как могу?! У меня же приемная мать в артыке погибла, со всем семейством. Но если быть объективными: они не позволяли относиться к людям как к грязи. По-своему заботились. Да, были артыки и были «драконовские методы», и День девственников, и войны с соседними странами (хотя там еще пойди разберись, кто на кого напал, все историки лгут, всегда лгут) — но, драконы, Марта, присматривали за страной. По-настоящему, без дураков. Ты спрашиваешь, почему больше шансов найти кости давних драконов? Да потому что! Во время правления Орма или Серпентатора никому и в голову не взбрело бы изготовлять «порох», «мутабор» или «звездную пыль». Тем более — торговать ими. Сразу бы отправили в артык, и никто с ними не церемонился. Конечно (добавил он со спешкой), конечно, я понимаю, так себе аргумент, здесь легко можно до чего угодно договориться, я это, собственно, к тому, что все насколько прогнило, насколько исказилось, что даже мне в голову приходят подобные мысли.
Марта тогда перевела разговор на иное: ладно, пусть с давними костями шансов больше. Но свидетельства о тех падениях слишком запутаны.
Она привела в качестве примера цитату о витязях-серпоносцах, и Виктор принялся азартно объяснять, что к чему, хотя, в итоге, сбился, засмеялся и поднял руки: да попробуй, к примеру, врубись, что такое «жалово семья», подобное без справочника не осилить. А может, просто опечатка и мы с тобой слишком глубоко роем.
С ним было легко. Он не заморачивался по поводу «мы же учитель и ученица, держимся в рамках», он смеялся, когда было смешно, и спорил, если не был согласен, он по-настоящему горел этой своей идеей-фикс, не боялся препятствий, вообще, кажется, никого и ничего не боялся.
Марта знала, что так не бывает. И ночью, перед сном, повторяла себе: это мышеловка, а ты — наивная дурында, время повзрослеть, тебе уже восемнадцать, включи мозг, в конечном концов, посмотри на себя в зеркало, тебе далеко и до Кадыш, и до Аттербаум, не говоря уже об Аделаиде, и вся твоя любовь оказывалась безнадежной, и если кто в тебя и влюблялся — какие-то угреватые неудачники. Ты же Ведьма, кому хватит духа иметь с такой дело, а ему просто нужна твоя помощь, вспомни, как он подбивал клинья к медсестре, как смотрел, глаз не сводил с Аделаиды, господи, да куда ты вообще лезешь, Баумгертнер?!
Она вертелась, не могла никак пристроить свои руки, ноги, каждое прикосновение смущало сильнее и сильнее, мозг? — какой мозг, причем здесь вообще мозг, сейчас, здесь, имели значение совсем иные вещи, пусть даже они существовали лишь в ее воображении, но там уже — несомненные, неотвратимые, они пронизывали ее, как пронизывает пространство яркий свет, встряхивая вселенной мощно и сладко, «свет в одно и тоже время является волной и частицей», о да, какую же бессмыслицу иногда подсовывает нам память, господи! — и потом, уже засыпая на мокрой от пота, мятой простыне, она обещала себе выбросить из головы всю эту романтичную хрень, утро вечера мудренее, ты же сама это знаешь.