— А разве в Булавске так плохо? — она все-таки присела рядом со стариком. Дедушка у Стефа хороший, правильный. И если она может чем-то ему помочь… — Я слышала, там море. И вообще… театров много, выставки, культурная жизнь.
Он вынул трубку, набил табаком и закурил.
— Когда нас, еще молодых, отправляли на Вторую крысиную, мы все приходили сюда. К этому дубу. И брали с собой на память по желудю. А если желудей еще не было — просто по листку. Мы клали их в портмоне и хранили в нагрудном кармане, здесь, у сердца. А когда нас убивали, товарищи садили на могиле желудь или клали в землю листок. Считалось, что благодаря этому душа не растает в небесном огне, а удержится на земле. Не выскользнет из объятий Господа.
Он покачал головой, глядя на очередь, а в действительности — куда-то дальше. Намного дальше.
— Теперь я еду — и мне нечего с собой взять. Я слышал, где-то под городом есть еще один дуб, младший брат этого.
— Это как в басне? В классе четвертом учили. «Настала ночь. Лишь лес вокруг — граф остановил коня»…
— Вот и я думаю: сказка, выдумка. Если Синистари действительно оставил в лесу один из саженцев, тот, вероятнее всего, погиб. Буруянские дубы где попало не растут. Да и… не все равно ли, с желудем или без? Я не уверен, что скользнуть по виткам спирали и переродиться здесь через столько-то там лет — такая уж хорошая идея. Здесь ли, или в Булавске, или в Сулицине или где-то еще — неважно. Эта земля лучше всего родил только одно… Да ты и сама это знаешь, разве нет?
Марта покачала головой. Вечерело, и ей стало холодно на лавочке, хотя ветра словно бы не было.
— Зубы — спокойно сказал господин Клеменс — это вы тоже должны были бы проходить, примерно в тех же классах.
— «Мифы народов мира» — догадалась она — Ясон и то задание, которое дал ему царь Тиоскуррии.
— «…да, взрывая ниву плугом быстрым до конца, бросаю в борозду не семена пшеницы плодородной — а зубы ужасающего змея столь крепки; что вырастают воины в доспехах, и я стригу их словно волосы под самый корень». — процитировал господин Клеменс. Он говорил немного отбросив голову назад, прикрыв глаза, и его веки дрожали, словно сейчас дедушка Стефа видел все то, о чем шла речь в давней поэме.
— Ну, не только зубы — зачем-то уточнила Марта — и вообще, вы говорите, что их нельзя нейтрализовать, а я читала, что любой яд, даже смертельный — условная вещь. В том смысле, что если правильно, с умом употреблять, можно сделать что-то полезное. Например, исцелять, а не убивать людей. Надо только знать, каким образом.
Господин Клеменс открыл глаза и, откинув голову сильнее, посмотрел на вершину дуба. На черных, сухих ветках осталось лишь несколько листочков, да и те напоминали древний гербарий, найденный прошлой четверти Чистюлей в подсобке в Жабы. Не гербарий — одна пыль.
— Когда-то — сказал старик — достаточно было верить. Но мы отказались от этого дара, перепоручили его другим. Сначала хотели, чтобы ответственность за изменения брали на себя другие — и вот мы начали создавать Королей и Королев. Зато перестали верить и в них самих, таким образом лишив их силы и власти. А те крошки, которыми мы все-таки владеем… Ты видела, что творилось на площади в субботу, не так ли? Это показывали по всем каналам и, наверное, выложили в интернете, ты не могла не видеть. Вот и все, что мы умеем, Марта. Все, что мы можем. Силой ненависти превращать людей в чудовищ. Делать этот мир страшнее и уродливее. Снова и снова засевать его драконьими зубами.
Он тыкнул пальцем куда-то вверх:
— Лет триста тому назад этого никогда бы не случилось. Даже в те годы еще случались люди, способные на большее, нежели просто расчеловечивать других. Этот дуб… ему не позволили бы засохнуть, понимаешь? Он был бы жив — в их воображении, а значит и в действительности. Тогда еще по земли ходили настоящие рыцари. И серпоносцы после гибели очередного дракона не позволяли взойти росткам из его зубов. Тем более — сказал он твердым, злым голосом — тем более никто не дал бы прорасти его языку.
Марта почувствовала, как по ее спине от копчика вверх к шее разливается ледяная волна. Она едва сдержалась, чтобы не обхватить себя руками за плечи.
— Простите? Язык? Причем здесь язык? В поэме не было ни слова о языке, только о воинах — как они вздымались из засеянной зубами борозды.
Господин Клеменс молча затянулся, выпустил в небо несколько дымных колец.
— В том-то и дело. В этом сама их сущность, понимаешь? Поэма опубликована в сокращенной, школьной версии — и все заучивают ее с детства, потому никогда не задумываются, что именно она значит. А я… мне, видишь ли, повезло. В том артыке, где я восторженно и вдохновенно работал на благо родной страны, сидел один профессор. Знаток давних языков, поэт. Именно он перевел поэму — всю полностью, без купюр. И он рассказывал ее, цитировал наизусть, просто довел всех нас до безумия своей бесконечной декламацией, можешь представить. И вот в том фрагменте, где Ясон срезает под корень восставших из борозды землерожденных, он так увлекается резней, что не замечает еще одного. Того, кто вырос из семечка, которое царь бросил в землю тайком, за его спиной.