Элиза еще раз сжала руку Марты, но, теперь похоже — затем, чтобы сдержаться и не наговорить жалостливой ехидине лишнего. Искривив жирно напомаженный рот, твердила в том же духе: и не бросишь его, и пользы… но мы, конечно, все должны поддерживать друг друга, если вам, Элиза, нужна будет помощь — что угодно, выговориться там, или посоветоваться…
— Продуктами — спокойно сказала Элиза — С благодарностью примем помощь продуктами, в частности — яблоками. Есть такой сорт…
Тут снова поднялся де Фиссер, провозгласил второй тост — «за тех, кто ожидал» — а когда выпили, попросил минуту внимания.
— Перед тем — объяснил — как начнем, есть несколько вопросов. Озвучишь, Казначей?
Гиппель перечислил расходы за прошлый год: кому и какой суммой помогли, и почему. Говорил неожиданно коротко, в конце сослался на закрытую группу в «Друзьях»: оказалось, уже полгода большинство ветеранов напрямую, или через родственников, поддерживали друг с другом контакт через сеть, потому все были в курсе текущих дел. Поэтому и вопросы о будущих расходах требовали лишь формального утверждения.
— Ну — подбил итог Гиппель — на этом, кажется, у нас все.
Дядюшка де Фиссер улыбнулся своей белозубой улыбкой, сделал знак рукой — Гиппель стушевался и сел.
— И еще один вопрос — на днях памяти Никодем де Фиссер никогда не говорил своими привычными голосами, только десятым, предназначенным для по-настоящему важных вещей. Но сейчас его тон подсказал Марте: речь идет о чем-то исключительном, чрезвычайном. Слушай в оба уха, девочка, не ловли ворон — Я бы вас лишний раз не тревожил, но ситуация непростая, а в сети такое обсуждать не стоит…
— Да ты, капитан, туда и не заходишь — хмыкнул один из ветеранов — щекастый, лысый мужичище по прозвищу Кабан. (Насколько Марта помнила, он работал вышибалой в одном из ночных клубов Охвостья) — За все шесть месяцев ни разу не заглянул. Уважаю твою осторожность, если бы не она, мы бы здесь сейчас не сидели, но война закончилась, наступили мирные времена — давно пора изменить режим. Все свои, крыс среди нас нет. И в сети, пусть бы что бы там ни говорили, чисто. Группа же, закрытая. Время, опять же, экономит.
— «Война закончилась»? А я и забыл, вот те на. Благодарю, что напомнил, Кабан.
Тот покраснел и отвел взгляд, и Марта поняла, почему они все беспрекословно слушали дядюшку. Гиппель мог играть роль распорядителя и казначея, представлять братство в переговорах с директором дежурного ресторанчика — но командиром был Никодем де Фиссер, только он один.
— Хотя — сказал дядюшка — посмотришь на улицу — то и не скажешь, что наступили мирные времена. Вы все знаете, о чем я…
Кто-то молча кивнул, кто-то отвел взгляд. Ну-как, они знали.
— Патрули из добровольцев. Рекомендации не покидать вечером дом после одиннадцати. И то, что они устроили на площади Трех Голов. Яснее ясного, к чему все идет….
— Да куда уж яснее — сказал с противоположного конца стола жилистый Камыш — перед Семигорьем были такие же расклады. И воняло тем же дерьмом, один в один…
— Именно так. И мы не можем просто молчать и смотреть, да?
Они зарычали в ответ, скорее одобрительно.
— Что предлагаешь? — тихо спросил Спрут.
— Для начала — разбиться на тройки и выходить вместе с патрулями. Они принимают всех желающих. Воспользуемся этим.
— И? — уточнил Спрут — Ты в курсе, чем они вооружают волонтеров?
— Я в курсе, что ты в Ирбисовом урочище сделал с часовыми. Без огнестрела и без ножа. Голыми руками.
Спрут улыбнулся и демонстративно поправил левый, пустой рукав.
— С тех пор — сказал — кое-что изменилось.
Марта ожидала, что де Фиссер смутится, она бы сама на его месте зарылась в землю со стыда, а дядюшка смотрел на Спрута, не отводя взгляда. И Спрут, в итоге, улыбнулся, пристукнул пальцами по столешнице и потянулся к пластиковому стаканчику.
— А кое-что — сказал Никодем де Фиссер — не изменилось. Ошибаюсь ли я?
Они молчали, и капитан продолжил.
— Никто не сумеет справиться со всем этим дерьмом лучше нас. Не потому, что нас учили. Потому, что мы уже имели с этим дело. Если кто подзабыл — Капеллан вскоре предоставит нам возможность вспомнить — не так ли, Капеллан?
Отец кивнул.
— Да гори оно все — выдохнул вдруг Кабан. Он подвинул стул и поднялся — Без обид, капитан, но это дерьмо — не наше. Пусть жрут те, кто всю эту хренотень заварил. У меня семья: молодая жена, сыну три месяца. И мы едем. Продаем на хрен дом и валим отсюда. Навсегда. Понимаешь, капитан? На-все-гда. Сука, всю жизнь думал, что мой сын будет жить там, где его дед и прадед — а хрена два.