— Растешь, Таддеус. Мудреешь.
— Да пошел бы ты, капитан — Кабан похлопал себя по карманам, вытянул начатую пачку, кто-то протянул ему зажигалку, он молча кивнул и пошел к выходу. Стукнул дверями.
— Я никого не вынуждаю — спокойно сказал де Фиссер — у многих семьи, планы, две-три работы. Дело добровольное.
— Да — отозвалась вдруг тетка с жирно накрашенным ртом — семьи. А вы разговариваете так, словно нас вообще не существует. «Патрули»! Да пусть себе патрулируют, спокойнее будет. И комендантский час не помешает — может, кое-кто начнет домой вовремя приходить.
Из-за стола поднялся здоровенный мужчина с черной повязкой. Его Марта тоже помнила, свои называли его, ясное дело, Циклоп.
— Заткни пасть — пробурчал он. Потер двумя пальцами, рябой от лопнувших капилляров нос — а ты, капитан, не сердись и пойми: все это… не в масть, что ли. Здесь у всех уже своя жизнь. Кто-то вкалывает на сверхурочных. Кто-то, вон как Кабан — лыжи вострит подальше. А кто не вострит — тем тоже нет смысла впутываться. Одно дело: раз в году собраться, поесть-попить, вспомнить. Помочь там друг другу, это ясно, по-человечески. Но подписываться на это… — он покивал головой, улыбнулся неуклюже добавив — Без обид, да?
Де Фиссер улыбнулся ему в ответ:
— Да какие обиды, Циклоп? Личное мнение, имеешь полное право. Ты же не под присягой, верно? Ну что, кто-то еще согласен с Циклопом и Кабаном?
Он выдержал паузу, обводя взглядом ветеранов. Те прятали глаза, а кое-кто наоборот — смотрел с вызовом прямо на него. И кивали, многие кивали.
— Вот и хорошо — небрежно бросил дядюшка Никодем — есть ли те, кто все-таки готов меня поддержать?
— Есть — отозвался Махорка — мы с Грибом.
Он уже некоторое время крутил в руках пачку с табаком, а теперь развернул, и принялся с подчеркнутой неторопливостью сворачивать папиросу.
— Вы? Забудьте! — кажется, дядюшка впервые за весь этот разговор по-настоящему разозлился — Сами хорошо знаете почему! Вы здесь уже четыре дня, так? Итак, времени у вас до следующей субботы, ни минутой больше. Или забыли, что случилось с Нарвалом?
— Почему же «забыли»? — Махорка пожал плечами, спрятал кисет в карман и поднялся. В левой руке у него вдруг оказалась коробочка, Махорка чиркнул спичкой, затянулся, бросил ее в пустой стаканчик — Очень хорошо помним. Был Нарвал — и не стало Нарвала — он помахал ладонью, разгоняя дым, и подошел к окну, приоткрыл его, опять затянулся — и ты, капитан, себя не заедай. Мы и так все решили, до твоего вопроса. Ты не представляешь, что это такое: год за годом жить в поездах, без шанса ступить на твердую землю. Тогда, в Средигорье, мы думали, это выход. Спасение. Вроде бы: хотя медицина бессильна, а мы все равно будем жить, благодаря горной ведьме обвели судьбу вокруг пальца. Хрена два. Может, для кого другого, это выход, а лично для меня — хуже смерти.
Никодем де Фиссер слушал его молча, только ходили под кожей желваки. Потом он обратился к другим — и Марта впервые увидела, как изменилось, состарилось его лицо.
— Ну — бросил он — с этим вопросом разобрались. Кто-то хочет что-либо добавить? Или присоединиться к Грибу с Махоркой?
Никто не хотел.
Де Фиссер улыбнулся на это с бывшим, привычным своим рвением, и сказал:
— Тогда следующий тост — за нашу память! За тех, кто ее бережет — и за тех, кто будет о нас помнить, когда мы сами ступим на твердую землю, когда сойдем на берег.
Все повернулись к наименьшему из столиков, многие подняли стаканчики, салютуя трем фигурам в черном.
Марта не знала, почему их только трое, отец не рассказывал, он вообще не любил вспоминать о том, что случилось в Средигорье. Очевидно, это были вдовы тех, кто воевал и не вернулся — но их там погибло намного больше, почему же не приходили родственницы других?
Одна была совсем молоденькой, вторая — старше, третья — совсем древняя. Они заходили в зал едва не первыми, сразу же занимали свой столик, и вплоть до конца оставались там.
У них раз и навсегда, была своя, отведенная им роль. Сидеть. Молчать. Привставать во время третьего тоста.
В детстве Марта думала, что у них нет голосов, отнялись от горя: такое бывает, она читала в каком-то романе. Но один-единственный раз — года три-четыре назад — они вдруг поднялись, и старшая бросила смурную фразу о том, что какое-то колесо вновь начинает вертеться. Тогда Марта поняла, что они не от горя молчат, а просто помешались, бывает и так.