Сегодня они тоже поднялись, но Марта ничего особенного не ожидала. Она прислушивалась к следующему кругу беседы Элизы, и тетки из овощебазы. Тетка с мнимым сочувствием отвечала: мол, все понимает, и ничем, буквально ничем не может помочь. Только пусть Элиза не думает лишнего: просто времена сейчас такие, а так, конечно, надо держаться друг друга, мы же принадлежим к общему побратимству, или сестринству, одной большой семье.
Марте хотелось сказать — чисто по-семейному — мол, если она так же парит мозги своему сыну, ясно, почему тот типа отбился от рук.
— Червь — звонко вымолвила самая молодая из трех вдов. Личико у нее было кукольным: тоненькие бровки, крошечный носик, пышные губки — Червь — и вонь его везде. И здесь — сильнее всего…
— Измена — добавила вторая — на вид одногодка Элизы. Морщины исказили черты ее лица, седина коснулась висков, но взгляд был до сих пор ясным — Измена в братстве. Шпион и псица. Престол и отрубленная голова…
— Язык — прибавила третья — древняя, сгорбленная баба. Она поджала губы, мигнула. И повторила — Язык без костей. Но поражает глубже, чем зуб. Острее, чем лезвие. Всегда рядом. Всегда…
Их слушали, затаив дыхание — все, и ветераны, и жены с детьми. Де Фиссер побледнел, скулы его заострились, ноздри вздулись, словно капитан надеялся по запаху определить, почувствовать изменника.
— Кто? — спросил он хрипло — Назовите нам имя!
Тогда куколка вздохнула, словно вынырнула из бездонных глубин на поверхность, вздохнула и повернулась к де Фиссеру. За ней повернулись две других вдовы. А потом старая медленно, словно в кошмарном сне, начала поворачиваться в обратном направлении. К столу, за которым сидели жены и дети ветеранов.
К Марте. К Марте!
Старуха посмотрела ей прямо в глаза — взглядом мудрым и безжалостным. И уже открыла было рот — но не успела вымолвить ни слова.
Двери столовой качнулись и с хрясканием ударились в стену. Взлетели с шорохом шторы у раскрытого окна, все вздрогнули, кто-то вскочил из-за стола, при этом в руках у Камыша откуда-то появился нож, Спрут небрежно положил ладонь на шейку бутылки. Лишь отец сидел с отсутствующим выражением на лице — не человек, а восковая кукла. Если бы не пальцы, что время от времени ласкали футляр с флейтой, Марта решила бы, что он умер во второй раз.
В столовую ввалился Кабан, пихая перед собой какого-то парня, заломив ему руку за спину. Парень не упирался, шел молча. Господин Цешлинский, ночной сторож, частил за ними, растерянный и огорченный.
— Вот — процедил Кабан — держи, капитан. Ты был прав, я — нет. Крысы, повсюду одни крысы. Этого, я поймал прямо под дверями. Подслушивал, сопляк! Шпионил!
— Я не…
— Заткни пасть!
— Господа! — пытался вмешаться старый вахтер — Я решительно и категорически вас прошу… Это, напомню вам, школа — и вы не имеете права своевольничать!
Никодем де Фиссер оглянулся на своих людей, дал знак. Спрут оставил в покое бутылку, куда-то исчез нож из руки Камыша. Циклоп вышел из-за стола и неким таинственным образом оказался у дверей, за спиной у господина Цешлинского, рядом, с беззаботным видом, стал Махорка.
О трех вдовах все забыли. Все, кроме Марты. Старуха так и смотрела на нее, минуту, другую.
Потом она мигнула, словно просыпаясь от длительного сна, провела узловатой ладонью по лицу, вздрогнула. Ее подхватили под руки, повели и усадили в углу.
— Успокойся, Таддеус — говорил тем временем дядюшка де Фиссер. Он впервые за весь вечер изменил голос — избрал тот, что принадлежал беззаботному, немного озорному юноше — Ты перенервничал сам, и напугал парня — вел он далее — Расскажи, пожалуйста, что случилось.
— Я вышел покурить, вон, вахтер открыл двери. Ну, отвлекся на несколько минут: позвонила по телефону Делия, мы с ней всегда перед сном… — он дернул плечом — Не важно… Словом, только зажег я новую сигарету, старая угасла — как смотрю, какая-то тень за стеклом, у дверей. Ну вернулся назад — так, чтобы не всполошить. Как мы тогда, в Ирбисовом…
— И нашел этого парня — оборвал его де Фиссер — который делал — что именно делал?
— Да ключи я искал! — мрачно отозвался пленник. Он смотрел исподлобья, и пытался вести себя так, словно ему ничуть не больно, хотя Кабан сжимал руку словно в тисках.
— Ключи?
— Ключи! Я и этому вашему пытался объяснить, так он же не слушает.
— Ты мне прогрызайся еще!
— Господа! Господа!
— Да что же это за дикость такая! — вскочила из-за стола одна из жен — Что же вы мальчика…