— Помогут, ага, держи карман шире. Там у каждого свои проблемы, чтобы еще и чужие разруливать.
— А как же «боевое братство», «дух общества». Блин, не понимаю я этого!
Он действительно не понимал — да и откуда бы ему? Марта ведь сама не сразу поняла: нет никакого боевого братства, давно уже не стало. Еще позавчера это вогнало бы ее в депрессию. Да и вчера сначала вогнало — уже после того, как они с Элизой повернулся со дня памяти и Марта закрылась у себя в комнате. Подумала тогда: все одно за другим. Господина Ньессена сняли, у Элизы проблема на работе, Будара ничем уже не поможет. Выходит — что, уехать из Нижнего? Так взять и сдаться?
От одной только этой мысли где-то внутри, под сердцем, загорался и начинал расти жгучий, горький клубок ярости. Я здесь родилась. Это моя земля. Мой город. Если я и поеду — то только тогда, когда захочу.
Это было очень по-детски, нелогично и бессмысленно: в конечном итоге, она же и так хотела валить отсюда, перебраться в столицу — но сама! Сама, а не по чьей-то указке!
И не потому, что какие-то сволочи будут угрожать ей, отцу или Элизе!
А потом зазвонил мобильный.
Немногим пришло бы в голову звонить ей по телефону в полночь, и она обрадовалась, почему-то решила, что это Виктор. Но это был не Виктор.
— Не знаю — сказал отец — как тебе это удалось. Но я очень благодарен тебе, Марта. Не столько за себя, сколько за них всех.
Как по мне, подумала она, это проще простого. Все — из-за твоих снов. Тех, которые тебе все-таки удавалось навеять. Тех, в которых я становилась тобой.
Но она не сказала этого: во-первых, удивилась, что он этого не понимает, во-вторых — не успела.
— Я твой должник — сказал отец — и не знаю, смогу ли когда-то вернуть этот долг. Но я звоню по телефону по-другому. Завтра после уроков — когда тебе будет удобно — я тебя встречу, и сходим, наконец, к твоему Штоцу. Обещаю. Просто позвони по телефону и скажи мне хотя бы минут за двадцать, чтобы я успел собраться.
Она пообещала, что скажет.
И, уже нажав на кнопку отбоя, вспомнила вдруг об уроке Штоца. Вспомнила, как он говорил об оживлении мертвых: «При определенных условиях и при наличии сильного целителя. Другое дело, что последствия оказывались не всегда предсказуемыми. И не всегда безопасными».
И бы что она не думала, а Штоц говорил слишком уверенно. Со знанием дела.
И еще вспомнила, как Аделаида уточнила о Королеве. И слова господина Клеменса: «мы хотели, чтобы ответственность за изменения брали на себя другие — и так мы начали создавать Королей и Королев. Зато перестали верить и в них самих, таким образом лишив их силы и власти».
Ох, подумала она, это же так очевидно! Так просто и очевидно!
Поэтому теперь на повестке дня у Марты стояло несколько вопросов.
Пункт первый: выяснить, как именно Королева могла оживлять мертвых.
Пункт второй: возродить давний обычай. Заставить, чтобы в Королеву Лесов и Полей опять поверили.
И, наконец, проще всего: стать распроклятой Королевой.
А поскольку Марта не была наивной, о нет, у нее уже давно был запасной вариант. Собственно, лишь призрачный шанс, который — если все сложится — в отдаленной перспективе может принести свои плоды. Но кто бы в ее положении разбрасывался даже призрачными шансами?
Именно поэтому, еще с вечера, у нее в сумке и лежали «Магия, колдовство и беседы с умершими». Просто так, на всякий случай.
— Марта? — кашлянул Чистюля — Ты в порядке?
— Лучше не бывает!
— Угу, это хорошо — он потянулся пальцем ко рту, чтобы выкусить заусенцы, но поглядел на Марту и убрал руку. Вздохнул — Слушай, мы почти на месте. Ты… сильно спешишь? Я думал… может, посидим несколько минут, поговорим.
Они стояли на перекрестке, в центре которого росло несколько кустов малины. Ягоды висели нетронутые — большие, багряные, по одной полз сонный клоп. У обочины прислонился бетонный панцирь автобусной остановки — без козырька, с многочисленными граффити на боковинах. Там, где раньше была скамья, чернело старое кострище. Вывеска «…ЫСЯНЫ» лежала в зарослях крапивы — в ранних сумерках казалось, что это легендарный клинок, брошенный рыцарем-дезертиром.
Марта с тоской подумала о том, что так оно и бывает. Вы дружите сто лет, а потом человек берет и все портит. Видите ли — влюбляется. И в придачу решает сообщить тебе об этом не в кафешке, не после похода в кино, а посреди такого чудесного пейзажа.