— Подожди, наши же и ударили?
— Нет — спокойно ответил отец — наши просто поставляли их в Средигорье. Война войной, а бизнес бизнесом. Если между ними вообще существует разница. И вот, поселок плотно так запели «соловьями», сначала в одном диапазоне, потом в другом. Нас зацепило по касательной, двух мы тогда потеряли, де Фиссер забрал их жетоны, повесил себе на шею. Он обвинял себя в том, что все-таки согласился задержаться; считал, что иначе все свои уцелели бы.
Где-то со стороны старого рынка вдруг завизжала сигнализация, потом вырубилась — и в нескольких многоэтажках сразу погасли окна. Ну и фонари на улице соответственно.
Марта вытянула мобилку, чтобы подсвечивать себе. Отец шествовал так, как будто ничего особенного не случилось, видел он в темноте не хуже, чем при свете. Может, даже лучше.
— «Соловушки «смешали нам все карты: сошла лавина, перевал завалило, местность никто из наших толком не знал. Шли наугад. Дети только усложняли ситуацию: были в шоке, есть-пить не хотели, девочка лет трех все время звала какого-то Йаха. Когда сделали привал, Сантехник начало безостановочно рвать. Рвал он скорпионами — мелкими, черными, мы их называли семенами. Под утро Сантехник умер, но те же симптомы проявились у Пингвина и Винта. Стало очевидно, что мы где-то — вероятнее всего, в поселке — подхватили предсмертное проклятие. Спрут — он знал эти вещи — сказал: больше шансов, если разделимся. Хотя бы на две-трое суток. За это время инфицированные отсеются, а те, кого не зацепило, получат шанс выжить. Но де Фиссер решил иначе. Он нашел на карте какое-то селение и повел нас туда, всех.
Марта слушала не перебивая. Вообще-то они уже пришли, но она не видела смысла торопиться: дом, в котором жил Штоц, тоже стоял без единого освещенного окна, а в темноте ломиться в гости — как-то неудобно все-таки. А отец не так часто рассказывал ей о том, что с ним случилось в Средигорье.
Такое — никогда не рассказывал.
— «Худые гули», в итоге, вышли на нас. Так мы потеряли еще нескольких. Если бы не пара наших «зеркалец» и «гребешков», нас бы вообще размазали, а так — удалось сбить со следа. Потом мы пришли в село, которое де Фиссер нашел на карте. Но там уже кто-то побывал — или наши, или какая-то из банд — причем совсем недавно. Сил у нас не оставалось, у Спрута, Ланцета и Кабана проявились первые признаки инфицированности, а Гриб, Нарвал и Махорка были уже на последней стадии, бросать их никто не хотел, решили переждать ночь, похоронить — а там по ситуации. И вот ночью в село пришла старуха. Мы с Гиппелем как раз стояли на часах, потому могли поклясться чем угодно: это была именно старуха.
— Но потом — сказала Марта — дым спрятал ее, а когда развеялся, оказалось, что это никакая не старуха. Я помню этот твой сон.
Отец покачал головой:
— Не сон. Так все и было, Марта. Та женщина предложила нам договор. Точнее — три договора. Как благодарность за детей, которых мы спасли — так она сказала.
— Но детей было двое, брат и сестра.
— Третий договор, по ее словам, был подарком. Как жест доброй воли. А по существу все три были одним. Мы хотели выжить и вернуться — все мы. Но Гриб, Нарвал и Махорка умирали, потому им она предложила свой, особенный выход.
— Не выжить, но вернуться — кивнула Марта.
— Да. Им ничего другого не оставалось. Но женщина сделала так, чтобы они больше не выкашливали из себя скорпионов. Но предсмертное проклятие невозможно отменить, лишь обмануть. С тех пор они должны были не сходить с поездов — не дольше, чем на неделю на протяжении года. Тогда им казалось, что это легко, но потом Нарвал передумал — Отец помолчал, тряхнул головой — А для нас, еще живых, она принесла кувшин.
Мы надрезали кожу на своих ладонях и сцедили в кувшин кровь, и эта женщина не знаю как, но сумела вместе с кровью замкнуть в нем наши воспоминания — он опять помолчал, глядя в темные окна первого этажа. На третьем кто-то открыл окно и выглядывал во двор, подсвечивая себе фонариком, на пятом зажгли свечи — Понимаешь, Марта, даже когда ты возвращаешься наконец домой, существует то, что никогда не позволит тебе вернуться по-настоящему. Она дала нам шанс избавиться от воспоминаний об этой войне — большей, самой страшной их части. Того, что мы делали… что нам приходилось делать. Но она предупредила: навсегда от таких вещей не избавишься. Поэтому раз в году мы должны собираться, и я… я играю на флейте. Вынуждаю вспоминать, даже тех, кто уже умер — как Гриб и Махорка. Сначала это казалось замечательным выходом. Замечательным спасением. Только потом стало понятно: это не выход, и не спасение — договор. А в договоре обе стороны не только что-то получают, но и что-то теряют.