Он опускается на одно колено передо мной, роняя сумку на пол, и спрашивает:
— Позволишь?
Он ждет моего короткого кивка, прежде чем поднять тонкую ткань платья, обнажая мой торс. Он свирепо смотрит на расцветающий синяк, и я вздрагиваю, когда его рука касается поврежденной кожи — немного от боли и немного от неожиданного контакта.
— Может быть перелом, — говорит он. — Целитель скажет точнее.
— Всё в порядке, — уверяю я его.
— Опять это слово, — говорит он со вздохом.
Он достает мазь из сумки и покрывает пальцы густым мазком едкого снадобья, прежде чем размазать его по синяку, пока оно не впитывается в кожу. Как только мазь касается тела, боль значительно утихает.
— Что такого было в твоей жизни в Ла'тари, что заставило тебя чувствовать необходимость быть такой сильной? — спрашивает он, не встречаясь со мной взглядом.
— Я не знаю, — говорю я. — А что такого в твоей жизни здесь, что сохраняет это выражение вечного раздражения на твоем лице?
— Я не раздражен, — возражает он.
Я недоверчиво хмыкаю, пока мужчина расправляет платье вокруг моей талии, смазывая большой палец еще одной порцией мази. Ее он наносит на порез под моей грудью, и кровь приливает к моим щекам, когда я вспоминаю о ленивом движении его большого пальца, которое чувствовала при пробуждении.
— Возможно, то, что ты воспринимаешь как раздражение, — это просто осторожность, — говорит он.
— Не знаю насчет этого. Ты казался довольно раздраженным в ту ночь, когда опоил меня чаем.
Его лоб морщится, когда я упоминаю об этом; его глаза встречаются с моими на мгновение, когда он говорит:
— Мне жаль, что так вышло. Я тогда тебя не знал.
— А теперь думаешь, что знаешь?
— Начинаю узнавать, — говорит он, смазывая большой палец свежей мазью и обхватывая мой подбородок, проводя снадобьем по длинному порезу на моей щеке.
— Я не отношусь к жизням своих друзей легкомысленно, и мое доверие к незнакомцам нелегко заслужить, — добавляет он.
— И ты мне доверяешь? — спрашиваю я, зная ответ.
— Нет, — признает он, — но я надеюсь, ты заслужишь это доверие.
Я не могу винить его за честность, и все же его признание жалит, хотя не должно. У него есть полное право не доверять мне, все причины защищать тех, кого он любит. Особенно от меня.
— У тебя в привычке ложиться в постель с женщинами, которым ты не доверяешь? — язвлю я, пытаясь удержаться от мрачного водоворота мыслей.
— Нет, — говорит он, закрывая мазь крышкой и бросая ее в сумку, прежде чем снова схватить меня за подбородок и пригвоздить взглядом. — Но если кто-то и мог бы меня убедить, то это ты.
Я втягиваю воздух, когда его взгляд падает на мои губы. Что он только что сказал? Нет времени распутывать этот беспорядочный клубок вопросов, возражений и эмоций, прежде чем его глаза опускаются в пол, и он поворачивает заостренное ухо к двери.
— Они здесь, — он отпускает мой подбородок и встает, предлагая мне руку без необходимости.
Я беру ее, потому что что еще мне делать? Мужчина только что признал, что не доверяет мне, и на том же дыхании предложил прямой путь к своему расположению. Кажется.
Приглушенные голоса просачиваются сквозь толстые стены, и он помогает мне встать, отпуская руку, когда направляется к двери. Я следую за ним наружу, щурясь от ослепительного света утреннего солнца. Ари и Риш возглавляют небольшой отряд конных солдат, поднимающихся по крутому склону к хижине.
— Немного чересчур, — говорит генерал.
Он адресует комментарий Ришу, который смеется в ответ:
— Радуйся, что Торен не послал всю армию прочесывать лес в поисках пропавшего генерала. Это меньшее, что он позволил мне взять, когда я сказал ему, что мы потеряли тебя в лесу.
Мой мрачный спутник едва ли удивлен, в следующее мгновение поворачиваясь к Ари.
— Кишек?
— Все еще восстанавливается, — вздыхает она, серьезно покачав головой.
— Вы привели целителя? — спрашивает генерал, нахмурив бровь.
Густое напряжение пропитывает весь отряд: каждая спина выпрямляется, каждый взгляд ищет раны на генерале.
Риш машет темноволосому мужчине с эбеновой кожей, который спрашивает, ранен ли генерал. Тот качает головой и указывает на меня; напряжение покидает отряд так же быстро, как и появилось, как только они понимают, что единственная пострадавшая здесь — хрупкая смертная. Я с раздражением втягиваю воздух и свирепо смотрю на генерала.