Наступает тишина, густое напряжение окутывает воздух. Тиг и Эон бросаются к дверному проему, глаза у них такие же широкие, какими, я уверена, были мои, когда я впервые увидела его. Взгляд Тиг с любопытством метнулся ко мне, и я открываю рот, чтобы объяснить события вечера.
— Мах'най, — практически визжит Эон, бросаясь к нему.
Глаза Тиг продолжают расширяться, голова резко поворачивается к сестре, которая валит странного духа на пол в приступе хихиканья. Он обнимает ее здоровой рукой, осыпая ее щеки поцелуями.
— Что это значит? — спрашиваю я вслух.
Глаза Тиг подернуты стеклянной пеленой, когда она поворачивается ко мне; улыбка трогает уголки ее губ, когда она отвечает:
— Мой спутник.
— Как? — шепчу я.
Прекрасный смешок срывается с ее губ, пока она наблюдает за сестрой в объятиях ее спутника; слеза катится по ее щеке.
— Вох, — просто отвечает она.
Судьба.
Сестры настаивают на том, чтобы забрать мужчину в лес, и я чувствую облегчение, когда они отклоняют мое предложение послать за целителем. Не уверена, где бы я нашла Кадена или как убедила бы его помочь духу. Я уверяю себя, что они знают гораздо лучше меня, как его лечить. Я верю, что если им что-то понадобится, они мне скажут.
Вскоре после того, как сестры уходят, я отвечаю на громовой стук. Это не неожиданно, но я надеялась избежать этого до утра. Если не навсегда. Я разглаживаю нервное выражение лица, игнорируя тяжесть в животе, когда отпираю дверь.
Ари протискивается мимо меня, сканируя комнату.
— Ты притащила его сюда?
Генерал, Риш и Кишек вваливаются в комнату следом за ней, как раз когда она добирается до ванной, проверяя за дверями наличие любых признаков мужчины.
— Притащила, — спокойно говорю я.
— Тогда где он? — требует она, резко останавливаясь передо мной.
— Ушел, — отвечаю я.
— Ушел куда? — спрашивает она.
Я стискиваю зубы; тон ее голоса взывает к воину внутри меня, когда я говорю:
— Он в безопасности.
Это всё, что ей нужно знать.
Ари выдыхает свое раздражение на мой ответ, и когда генерал хватает ее за бицепс, это раздражение перетекает по его руке, твердо оседая на его лице.
— Оставь это, Ари, — требует он, даже когда она упирается.
Ухмыляясь, она говорит:
— Разве тебе ни капельки не любопытно, как смертная, которая заявляет о незнании существования феа в нашей завесе, говорит на языке духов?
Кишек подходит к ней и переплетает свои пальцы с ее. Ее глаза смягчаются, когда она смотрит вниз на их соединенные руки, а затем обратно на его лицо.
— Ты измотана, — говорит он. — Давай я отведу тебя в постель. Мы поговорим завтра.
Она неохотно кивает ему и покидает комнату, не глядя мне в глаза, таща Кишека за собой. Ее брат следует за ними; морщины беспокойства, а возможно, и истощения, бороздят его лоб, когда он осматривает меня так, словно видит впервые.
— Ей не следовало говорить с тобой в таком тоне, — произносит генерал из дверного проема.
Мне стоит огромных усилий подавить шок, когда он это говорит. У него есть все причины злиться не меньше Ари, и я нахожу, что отсутствие подозрений и осуждения со стороны мужчины тревожит меня больше, чем всё, что я ожидала.
— Ей просто нужно время, — добавляет он.
— Не уверена, что у меня есть столько времени, — язвлю я, понимая, что время — понятие относительное для бессмертного, стоящего передо мной.
Генерал вскидывает бровь, глядя на меня, прежде чем убрать с глаз выбившуюся прядь темных волос.
— Я лишь сделала то, что считала лучшим, чтобы помочь ему, — говорю я.
— Она это знает. Мы все знаем, — спокойно говорит он.
Я чувствую, как мои брови ползут на лоб от недоверия, когда я спрашиваю с вызовом:
— Тогда почему она злится на меня?
Он прислоняется к дверному косяку.
— Потому что, преподав ей ценный урок, ты заставила ее почувствовать себя уязвимой.
— Какой урок? — спрашиваю я.
— Если кто-то не хочет показывать тебе, кто он есть на самом деле, ты никогда по-настоящему не узнаешь его. — Он говорит это так, словно мы ведем непринужденную беседу за чашкой чая.
В его голосе нет обвинительных ноток, в глазах нет вопроса, нет требования, чтобы я объяснилась. Его слова омывают меня, и я чувствую мягкое покачивание корабля под ногами, когда воспоминания о женщине, которой я когда-то была, поднимаются со дна, взбудораженные течением. Я качаю головой, отгоняя их, пока они не завладели мной, ощущая вкус горечи урока, который я знаю слишком хорошо.
— Это урок, который мы все проходим, — говорит он буднично. — Хотя не у всех, кто учит нас ему, есть гнусные намерения. Твои мотивы по отношению к духу были очевидно благими, — перенеся вес с дверного косяка, он добавляет: — Когда у ее разума будет время всё осмыслить, она увидит это тоже.