У меня есть время, чтобы оттолкнуть его, время, чтобы отказать ему. Но недостаточно времени, чтобы подумать о последствиях и обо всем, что может пойти не так, прежде чем он наклоняется и захватывает мои губы своими. Его рука обхватывает мой затылок, и я приоткрываю рот, предлагая, — предложение, которое он жадно принимает, лаская мой язык своим.
Он не настаивает на большем, и, возможно, я жалею об этом, когда его губы неохотно покидают мои. Я должна чувствовать облегчение. Знаю, что должна. Было бы мудро вести мужчину за нос, не давая ничего, кроме крох, пока я не прикончу его короля и не сяду на корабль домой. Теперь, с его поощрением моих тренировок, мне не нужен этот мужчина, чтобы удерживать демона от раскрашивания ткани моих снов.
— Я приготовил для тебя ванну, — говорит генерал, и я вскидываю бровь, глядя на него. — Подумал, тебе, возможно, захочется помыться после урока.
Он не ошибается. Ванна всегда звучит как блаженство после тяжелого дня тренировок; просто у меня редко была возможность побаловать себя.
Воздух густой от ароматного пара, когда он ведет меня в ванную, держа за руку. Густая дымка завихряется, когда он закрывает за нами дверь, удерживая ее внутри.
— Это жасмин? — я почти стону этот вопрос.
— Он самый, — говорит он, вставая позади меня и возясь с застежками моей кирасы.
Розовые лепестки усыпают ванну, кружась в ленивых водоворотах бурлящего потока. Когда он стягивает кожу с моей груди, я делаю глубокий вдох, тело чувствует облегчение от тяжести и скованности.
Генерал опускается на одно колено, расшнуровывая мои ботинки. Действие совершенно ненужное и абсолютно пьянящее. Я не могу не восхищаться этим видом, гадая, перед сколькими немногими он преклонял колено за свою долгую жизнь. Он стаскивает их с моих икр, отбрасывая в сторону двери, и поднимается, вставая передо мной.
Уверена, я выгляжу ужасно. Платье прилипло к торсу от высохшего пота. Волосы покрыты тонким слоем пыли, а на лице — больше чем немного грязи. Ничто из этого не мешает его взгляду с признательностью скользить по линиям моей фигуры, задерживаясь на выпуклости груди, прежде чем подняться к губам и остановиться на глазах.
— Хочешь компанию? — спрашивает он.
У меня внутри все сжимается, и взгляд метнулся к ванной. Она определенно достаточно большая для двоих, может, даже для пяти или шести. Но о чем он спрашивает на самом деле?
— Просто компанию?
— Решай сама, миажна. Просто скажи мне, чего ты хочешь.
Миажна. Я проглатываю это слово — колючие шипы, которые раздирают сердце, прежде чем осесть тяжестью в животе. С огромным усилием я заставляю разум сбросить груз каждой мысли, грозящей поглотить меня. Вместо этого я сосредотачиваюсь на данном моменте и на всем, что предлагает мне этот мужчина.
Я решаю? Я решаю, что я трусиха. Мысль о том, чтобы обнажить перед ним тело — единственная причина, по которой я хочу отказаться. Какая привлекательность может быть в моей слабой смертной оболочке, когда любое количество женщин, обладающих неземной красотой фейн, с радостью упадут в его постель. И все же, больше, чем когда-либо могли бы сказать его слова, его глаза говорят мне, что он находит во мне много притягательного, фейн я или нет, и я собираюсь с духом.
Он предлагает дать мне что-то, что угодно, определенно больше, чем я даже осознаю. Я говорю себе, что, несмотря на утренний спарринг, мне стоит принять его предложение, просто чтобы перестраховаться. Это эгоистичная ложь, но если я собираюсь спать в покоях мужчины, мне нужно быть осторожнее, чем когда-либо, держа своего демона в узде. Слабое оправдание, между отваром Кишека и привилегией спаррингов по утрам, но я отчаянно цепляюсь за него.
В ответ я стягиваю его тунику через голову, позволяя ей упасть на пол. Он подцепляет пальцем пояс моих кожаных штанов и тянет меня ближе, ослабляя шнуровку и опускаясь обратно на колени, пока стаскивает их с моих ног.
Медленно поднимаясь, его руки синхронно скользят вверх по моим икрам, на изгиб бедер, выше талии. Скользнув под платье, они следуют по бокам, вверх по шее, собирая ткань над головой; платье падает грудой шелка к моим ногам.
Мои щеки горят под пристальностью его взгляда; румянец становится гуще, когда он произносит благоговейным тоном:
— Судьбы, должно быть, благоволят мне.
Его голос полон трепета, и для меня удивительно, что что-то столь простое, как женское тело, может вызывать подобное чувство в мужчине. Мои руки начинают дрожать, когда я в свою очередь ослабляю шнуровку на его штанах, и он с легкостью из них выбирается. Я стараюсь не сводить глаз с его лица, уверенная, что потеряю самообладание, если взгляд скользнет ниже мускулистых линий, очерчивающих его бедра.