— Дар не обходится без жертв, Вос. Ты это знаешь, — рычит Дюрек в защиту своей пары.
— Я заплачу цену, — говорит Вос, горячие слезы текут по ее лицу. — Я заплачу её!
— Нет, — рычит Кезик, заставляя её замолчать.
— Всё, что мы можем делать, — это доверять судьбам, — слабо говорит Мьюри.
— Фок. Судьбы, — выплевывает Вос. — И фок фейнов.
Буря бушует глубокой ночью, гром гремит с громким треском и вспышками, когда ветра усиливаются, воя в древних лесах Бракса.
Когда на следующее утро рассвет озаряет горизонт, бракские дожди наконец начинают утихать. Это новый день, и жизнь на Терре никогда не будет прежней. Древние разорвали завесы, чтобы спасти людей, оставив свой собственный вид на жалкую участь. Их сила была сорвана с них, осталась лишь пятая часть того, что они знали тысячелетиями. Возможно, они могли бы научиться жить с этим — если бы это уже не стоило им так дорого.
Дюрек ушел в тот момент, когда Мьюри уснула рядом с ним. Не в силах заснуть сам, слишком встревоженный и терзаемый горем. Его глаза тяжелые, когда он возвращается в крепость, голова затуманена дымкой истощения. Истощения, которое дразнит его мягкими призрачными отголосками плачущего ребенка.
Нет. Это не призрачные отголоски, посланные мучить его разум.
Его ноги ускоряются, когда он несется по коридорам, сквозь глубокие тени и яркие полосы света, отбрасываемые рассветом. Замерев на месте, когда он видит ее, он выдыхает, широко раскрыв глаза:
— Как?
Вос сияет, глядя на новорожденного младенца, уютно устроившегося у нее на руках, пока она его укачивает.
— Вос, — он повышает голос, повторяя вопрос: — Как?
— Мьюри, — воркует она, улыбаясь ребенку. — Мьюри вернула дитя.
Несмотря на всю радость, которую новоиспеченная мать держит на руках, его терзает равная тяжесть ужаса. Он бросается в их комнату, дыхание перехватывает в груди, сердце грохочет. Какую цену судьбы запросили у его пары за жизнь ребенка? Какую цену она была готова заплатить за счастье сестры? Слишком большую. Он уже знает: цена слишком высока.
Он врывается в их покои, падая на кровать рядом со своей парой, хватая её за плечи и с силой тряся.
— Мьюри. Проснись.
Она стонет, и он с облегчением выдыхает. Она жива. Он берет её руки в свои и спрашивает:
— Что ты наделала?
Её улыбка слаба.
— Ты видел?
Он кивает, предлагая ей слабую улыбку в ответ. Не желая признаваться, что это был ужас, а не радость, что он почувствовал, увидев ребенка в руках Вос.
— Какова была цена за жизнь ребенка? — спрашивает он.
Она поворачивается к балкону, не в силах встретиться с ним взглядом, когда говорит:
— Терра.
Его лоб хмурится, пока он пытается разобрать смысл её слов.
— Шивай теперь в ребенке, — говорит она, и её голос дрожит.
— Мьюри, к…
— Я знаю, — её глаза наполняются слезами, — Сколько умрет за жизнь всего лишь одного ребенка? Но как я могла не сделать этого?
Она поворачивается к нему; слеза падает, пачкая подушку под щекой.
— Она бы возненавидела меня. Так же, как я ненавижу себя за то, что позволила нашему собственному ребенку…
— Прекрати, — требует он мягко, стирая соленую дорожку с ее щеки. — Никогда больше не говори этого.
Он касается губами ее лба, шепча:
— Ты — яркий свет во всей тьме этого мира. Твое теплое сердце — остаток того, что я давно забыл бы, не будь ты рядом со мной, — он проводит пальцами по ее щекам. — Отпусти свое сожаление, миажна. В нашей жизни нет для него места.
Она встречает его губы своими — обещание отпустить прошлое. Обещание, которое, как они оба знают, она никогда не сможет сдержать, ибо ни время, ни безмерная радость не могут исцелить рану в ее сердце.
Глава 31
ДВОРЕЦ А'КОРИ
Наши дни
— Ватруки обратились против феа только после Раскола. — Файдра рассеянно заплетает несколько тонких прядей, рассказывая историю.
— Ты имеешь в виду фейнов, — поправляю я.
Она хмурит брови, озадаченная, словно я сказала нелепость.
— Я имею в виду феа, — говорит она. — Именно это начало первую войну.
— Но, — нерешительно говорю я, — феа никогда не сражались в войнах. Первая война велась между смертными и фейнами.
Файдра лишь фыркает на это заявление, и я изо всех сил стараюсь не сверлить девчонку взглядом. Я уже перестала ожидать, что их история совпадет с той, которой меня учили в детстве, но то, что она говорит, лишено смысла.
— Много смертных погибло в первой войне, как и во второй, — говорит Медиа. — Но ты никогда не останавливалась, чтобы спросить себя: почему? После того как они разбили мир при Расколе, после того как уменьшили свою силу, чтобы предотвратить кровопролитие, зачем фейнам нападать на тех самых людей, ради защиты которых они ушли?