Я открываю окно и позволяю умеренному ветерку помочь высушить мои волосы. Подавшись навстречу ветру, я склоняю голову набок, напрягая слух, чтобы услышать больше тех мягких женских голосов, доносящихся с территории внизу, но их уносит прочь, прежде чем я успеваю их разобрать. Я опираюсь на подоконник и высовываюсь, чтобы осмотреть сад, но не нахожу ни души на усаженных цветами дорожках внизу.
Любопытно.
Оставив волосы незаплетенными, я позволяю им ниспадать до поясницы каскадом темных спиралей. Натянув платье, подаренное Филиасом для вечеринки, я выхожу наружу, чтобы исследовать территорию на предмет любых тактических преимуществ. Все поместье трещит по швам от фейнов и людей, снующих в праздничных нарядах, усердно работающих, чтобы завершить свои задачи до того, как неизбежно рано прибудут первые гости.
Тихое уединение сада — желанная передышка, да и желанное отвлечение тоже. Никогда не видела столько цветущих растений и подозреваю, что у Филиаса есть солидный запас одаренных фейнов для помощи в создании изысканных цветочных композиций по всему поместью. Проскользнув в тень высокого дуба, я закрываю глаза, вдыхая аромат живого букета, который меня окружает.
Вот бы я могла привезти частичку А'кори обратно в Ла'тари. Сколько времени прошло с тех пор, как у моего народа была плодородная почва для посадок? Аромат цветов становится невыносимым, когда я думаю о том, что их дары тратятся на такую мелочь, как садовая вечеринка, пока дети за морем голодают.
Ясно, что король фейнов позволит каждому человеку за пределами его владений иссохнуть и исчезнуть, прежде чем пошлет хотя бы одного из своих подданных на помощь моему народу. И ради чего? Власти?
Он заслуживает смерти за зверства, совершенные им во время войны, и он заслуживает смерти снова за свое безразличие к страданиям, которым он в силах положить конец. Я никогда не отнимала жизнь, его жизнь станет первой, и я буду наслаждаться каждым его предсмертным вздохом. Видеть, как угасает свет в его глазах, станет тем единственным воспоминанием, с которым я буду счастливо жить до конца своих дней.
— Ты! — глубокий голос гремит над лужайкой и проносится прямо по моему позвоночнику; спина деревенеет, глаза распахиваются.
Высокий мужчина с широкими плечами и ледяным взглядом надвигается на меня; черная кожа его штанов скрипит при каждом раздраженном шаге в мою сторону. Ветерок треплет черную ткань его туники, и выбившиеся пряди полуночно-черных волос падают на его грозовые синие глаза. Длинный серебряный шрам, резко выделяющийся на оливковом оттенке кожи, тянется от правого виска к затылку, а на заостренном ухе виднеется небольшая зазубрина — след от клинка, который, должно быть, задел его. Его пухлые губы сжаты в тугую, тонкую линию, что никак не подчеркивает его природную красоту фейна.
Его осанка говорит мне о мужчине всё, что нужно знать. Он двигается как солдат, смертоносно и точно, и от его хмурого взгляда разит насилием. Взгляда, который он направляет на меня.
Я моргаю, и мой разум просеивает свои самые темные уголки, извлекая воспоминание, которое я изо всех сил старалась подавить с момента прибытия. Я переношусь в кровавую сцену многолетней давности, где пять тел фейнов лежат у моих ног. Я подавляю дрожь, снова открывая глаза и возвращаясь в мир яви.
Как можно незаметнее я отвожу ногу назад, мышцы рук пружинятся, готовясь к удару или защите. Он останавливается в двух шагах от меня и наклоняет голову, изучая. Я гадаю, не выдала ли я уже слишком много, и заставляю себя расслабиться, отпуская напряжение в теле.
— Я тебя не знаю, — цедит он сквозь стиснутые зубы; его голос глубок и властен.
Он утверждает или спрашивает?
Когда я не делаю попыток ответить, он делает еще один шаг ко мне, и его брови сдвигаются.
— Это частное мероприятие. Я выпровожу тебя с территории, — ворчит он и тянется, чтобы схватить меня за руку.
— Кем, во имя халиэля, ты себя возомнил? — огрызаюсь я, отступая из зоны его досягаемости.
Его ноги длиннее моих, и одним шагом он преодолевает расстояние, обхватив всей ладонью мою руку тисками, грозя оставить синяки.
Нависая надо мной, он ухмыляется:
— Это платье, может, и придает тебе вид леди, но слова эти — простолюдинки.
— Я смотрю, тебе знаком язык твоего собственного племени, — язвлю я.
Это выстрел вслепую, но, судя по выражению его лица, он попадает прямо в глубокую рану.