Так что я позволяю жару воды проникнуть в кости, готовая воспользоваться моментом и насладиться ролью леди, которую я играю. Может, мне и не по душе платья, вечеринки или уловки для продвижения в обществе. Однако я возьму любое время, которое смогу утаить для себя, полностью осознавая, что даже вернувшись к своему народу героем, я снова буду помещена в скромную жизнь.
Мысли, которые мне удавалось отгонять с самого утра, оседают в голове, пока вода начинает остывать. Я гадаю, почему они не казались подозрительными насчет того, что я подслушивала, но полагаю, что они разговаривали бы в более укромном месте, если бы беспокоились, что их услышат.
Они не сказали ничего, что я не могла бы повторить короне в А'кори. Никаких государственных тайн не прошептали. Никаких темных заговоров против моего короля. И всё же мой разум бурлит.
— Ватрук. — Я пробую слово на языке.
Возможно, Филиас знает, что это значит. Как они вообще могут думать, что Ла'тари стали бы работать с фейнами — это за гранью моего воображения. Меня никогда особо не учили точке зрения А'кори касательно… да чего угодно. Не сомневаюсь, что меня намеренно не учили этим вещам. Хотя какую пользу моему заданию приносит мое невежество, я постичь не могу. Но солдаты не задают вопросов, мы просто делаем то, что нам велят.
Я неохотно вылезаю из ванны, когда вода становится прохладной. Вытираясь до абсурда мягким полотенцем, я заворачиваюсь в шелковый халат, висящий на стене. Когда я наклоняюсь, чтобы открыть слив на дне ванны, мое внимание цепляется за мелькнувшее движение краем глаза.
Голова резко поворачивается к большим двойным дверям, ведущим в спальню, и дыхание перехватывает в груди. Два хрупких создания феа стоят в дверном проеме. Ну, одно стоит в проеме, другое выглядывает из-за стены, дергая свою спутницу за руку, словно пытаясь утащить ее с глаз долой.
Мне должно быть страшно. Я знаю об этих существах достаточно, чтобы понимать: многие из них одарены, как и фейны. Я выросла на сказках о злобных монстрах, которые разрывали детей голыми руками и пожирали их своими острыми клыками. Ребенком я с облегчением узнала, что они больше не живут в нашей завесе. Каждый феа, сбежавший при Расколе, — это на одного зверя меньше в моих кошмарах.
Но лица, которые я вижу перед собой, не те, что я рисовала в воображении в детстве; эти двое — женственные и мягкие. Благодаря подробным рисункам Ари их также довольно легко узнать.
— Ты лесной дух, — говорю я, гадая, поймут ли они меня вообще.
Дух посреди дверного проема расплывается в зубастой улыбке, тычет пальцем себе в грудь и энергично кивает.
Звезды, какие у нее острые зубы.
Мне определенно стоит нервничать: они умудрились пробраться в мою комнату, пока я ничего не подозревала, но их поза не угрожающая. Скорее, они кажутся столь же любопытными по отношению ко мне, как и я к ним.
Мои глаза скользят по их чертам. Даже прекрасные рисунки Ари не могли передать неземную прелесть феа. Мне следовало бы догадаться, учитывая, что сами фейны поразительно неземные. Кажется естественным, что другие феа разделяют эту черту.
Их черты схожи. Обе едва достают мне до бедра, головы покрыты прядками зеленых волос, напоминающих тонкую траву, колышущуюся на легком ветру. Из волос растут маленькие веточки, на каждой — множество нежных бутонов и ярких цветов среди восковых зеленых листьев. Их кожа бронзовая, цвета золотистой пшеницы, с россыпью латунных веснушек под глазами.
Смелый дух в дверях смотрит на меня в ответ; ее ярко-зеленые глаза изучают каждый дюйм меня — я со стыдом осознаю, что только что делала то же самое с ней. Синий и зеленый сливаются на ее веках в мерцающий узор, напоминающий мне красочные крылья бабочки, приколотой булавкой в стеклянной витрине, которую я однажды видела. Ее подруга смотрит на меня парой красивых, но испуганных фиолетовых глаз с таким же мерцающим золочением за густыми ресницами. На большом цветке у нее на макушке не хватает одного пурпурного лепестка. Я втягиваю воздух.
— Это была ты вчера на дереве.
Это не совсем вопрос, но храбрый дух снова с энтузиазмом кивает, указывая на свою спутницу.
— Прошу прощения. Мы вас не видели. — Кажется правильным извиниться, хоть я и не сделала ни одного выстрела из лука.
Она делает шаг назад, жестом приглашая меня выйти и присоединиться к ним в главной комнате. Тревожная дрожь пробегает по позвоночнику, и я колеблюсь. Возможно, я совершенно неверно их истолковала, и если они расстроены тем, что в них стреляли — что было бы совершенно разумно, — я не готова к тому, что может потребоваться для отпора.