— Чуть не забыла. Сейчас вернусь, — говорит она, закрывая за собой дверь и завязывая разговор с Лиасом после того, как вручает ему монеты.
Я откидываюсь на спинку сиденья и напрягаюсь, обнаружив, что генерал сверлит меня взглядом.
— Что думаешь? — спрашивает он.
— О чем?
— О приюте.
Снова мои щеки начинают гореть.
— Он очаровательный.
— Ты считаешь новаторской идею кормить и одевать беспомощных детей?
Я не могу не посмотреть на мужчину с яростью.
— Я думаю, ты никогда не был в Ла'тари, если считаешь, что у него есть ресурсы, чтобы кормить и одевать каждого ребенка, осиротевшего из-за отголосков войны.
Я хочу предложить, чтобы его король прислал припасы для человеческих детей в Ла'тари, но я не добьюсь никакой благосклонности, намекая, что его король жадничает.
— Ресурсов определенно хватает, чтобы кормить свою вечно растущую армию, — ровно говорит он.
— А армия — это всегда вариант для любого ребенка, оставшегося без родителей на наших берегах. Они никому не отказывают, — говорю я.
Он усмехается:
— Какая малая цена за то, чтобы не умереть с голоду. Быть взращенным с пеленок для жизни в кабальном служении короне.
Тут я смеюсь над ним.
— Ты будешь читать мне нотации о вербовке детей, когда я только что видела, как этим мальчишкам вручили игрушечные мечи, присланные их королем? Лицемер. Как ты можешь оправдывать те же действия, которые осуждаешь? — горячо говорю я.
Его глаза расширяются, он стискивает челюсти и рычит:
— Это не одно и то же.
— Потому что это делает твой король?
— Потому что мы ничего не требуем от ребенка в обмен на безопасность, обещание теплой постели и еды. Того, что должно быть у каждого ребенка, кем бы он ни родился и кем бы ни решил стать, когда вырастет.
Я открываю рот, чтобы возразить, но тут же захлопываю его, обнаружив, что возражать нечего. Я не имею возражений, и если бы у меня была способность накормить каждого голодающего ребенка одним лишь желанием, я бы не ставила им никаких условий взамен.
— Откуда именно в Ла'тари ты родом? — он свирепо смотрит на меня сверху вниз. — Очевидно, что ты прожила жизнь, бесконечно далекую от низшего сословия.
Его слова остры, как кинжалы, когда он продолжает:
— Как, должно быть, легко опускать эту хорошенькую головку на шелковую подушку и засыпать в безопасности своей высокой башни, и ни хишта не заботиться о страданиях тех, кому не посчастливилось родиться вне твоего сословия.
Я представляю, как раздроблю ему трахею одним точным ударом; шею покалывает, когда вся кровь приливает к лицу. Он понятия не имеет, какую жизнь я прожила и что видела. И все же яд его слов жжет мои вены, будто каждое слово — правда, потому что именно так, так он меня видит. Вот почему он меня ненавидит.
Мне следовало бы быть польщенной тем, что он так основательно купился на мое притворство — звезды знают, я не давала мужчине особых поводов считать меня леди. Я остужаю свой пыл, вжимаясь спиной в стенку кареты и усилием воли изгоняя напряжение из тела. Требуется колоссальное усилие, чтобы подавить ярость, которую он во мне будит, успокоить свернувшегося внутри демона, требующего, чтобы его спустили на него. Но я могу это использовать. Я цепляюсь за все его предположения, позволяю им влиться в меня, оттачивая маску леди, и надеваю ее.
Когда мое лицо становится безмятежным, его собственная маска сползает, но лишь на мгновение. Гнев и предубеждение сменяются замешательством, прежде чем он возвращает самообладание.
— Ты прав, — говорю я. — У меня мало опыта общения с теми, кому повезло меньше. Приют — это хорошая идея, и, честно говоря, мне жаль, что это первый приют, который я когда-либо видела.
Я ненавижу каждое шелковистое слово, срывающееся с моего языка. На самом деле я согласна с большей частью сказанного. Я презираю именно ложь, запутанную в несчастливой паутине правды. У меня нет опыта общения с теми, кому повезло больше.
У меня есть опыт только с теми, кому повезло меньше, и если кто здесь и привык класть голову на шелковую подушку по ночам, так это точно он.
Воздух вырывается из кареты, когда Ари распахивает дверцу.
— Простите, что заставила ждать, — говорит она.