И вот на пожелтевшей блестящей фотографии они оба — старик в лучшем своем костюме и белом полотняном жилете и толстощекий малыш в круглой матросской шапочке и широких штанишках, — сияющие и довольные друг другом.
Но от всего этого необузданный вздорный ирландец не становился покладистей. Мама рассказывала, что Тома Причарда он любил и на ее свадьбе вел себя, как и подобало почтенному отцу невесты. Зато женихи ее младших сестер были ему не по душе, и потому к их свадьбам он не желал иметь никакого отношения.
В день свадьбы тети Лил он ранним утром улизнул из дому, так что, когда выходила замуж тетя Крис, родственники изо всех сил старались, чтобы «папа снова не сбежал».
Я смутно припоминаю небольшую сценку среди событий того дня. Очень взволнованная — ведь я была подружкой невесты, — в новом платье, под вуалью, в венке из розовых цветов шиповника на голове, я сижу в гостиной; тут же тетя Крис, похожая на принцессу из сказки в своем подвенечном платье с длинной фатой, в венке из флердоранжа и с букетом душистых белых цветов в руках, туго обтянутых перчатками. Мы ждем дедушку, который должен отвезти нас в церковь. Вдруг в комнату торопливо входит бабушка, лицо ее дергается от гнева и возмущения.
— Он уехал ловить рыбу, — говорит она. И тетя Крис разражается слезами.
Поднялась страшная суматоха — не знали, кому же быть посаженным отцом. Но в конце концов дело уладили. Насколько мне помнится, место деда занял отец, и свадьба благополучно состоялась.
— Папа поступил очень нехорошо, — много лет спустя рассказывала мать. — Он разложил свою одежду у себя на кровати, и мы все были уверены, что он одевается. А он, верно, воспользовался минуткой, когда мы выпустили его из-под надзора, и сбежал. Оставил на письменном столе записку: «Уехал ловить рыбу». Бедная тетя Крис ужасно расстроилась, и перед гостями после свадьбы пришлось извиняться и придумывать всякие объяснения. Явился он только поздно вечером и, видно, от души забавлялся тем, что поставил нас в такое неловкое положение. А в свое оправдание он заявил, что «просто не мог себя заставить своими руками отдать Крис этому человеку».
Дед был вдовцом с тремя дочерьми, когда взял в жены Сусанну Мери, хрупкую, хорошенькую девушку много моложе себя. Вскоре, еще до рождения мамы, они переехали в Австралию.
Вероятно, он был нежным и любящим мужем; у меня до сих пор сохранилась книжечка «Эмблемы цветов» с надписью «Моей дорогой Сусанне». Но было время, по словам мамы, когда его синие глаза и неотразимое обаяние причиняли семье немало неприятностей. Неприятности, как я понимаю, были как-то связаны с некой «очаровательной вдовой»; бабушка очень страдала. Само собой, в те дни, когда я узнала деда, он уже больше не сходил со стези супружеской добродетели, и все грехи были давно прощены и почти забыты.
— Твой дедушка служил в таможне, — часто слышала я от теток.
Что означает «служить в таможне», я не знала, но звучало это очень внушительно.
Столь же загадочно они толковали и о голубой крови. Предполагалось, что наша семья — «голубых кровей». Иногда о каких-нибудь соседях или знакомых тетки говорили: «Ну, эти — не голубых кровей, нет!»
Мы с Аланом очень расстроились, когда, обследовав наши ссадины и царапины, обнаружили самую обыкновенную и заурядную красную кровь. Отсутствие голубой крови казалось нам страшным позором, хотя мы и не понимали почему.
Насколько мне известно, первое время после приезда в колонию дедушка Фрейзер преуспевал. Он построил Клервил и купил участок между Северной дорогой и Гленхантли, до того как здесь проложили дорогу на Мордиаллок. Но, рассказывала мне бабушка, чтобы заплатить долги своего брата Дэвида, он заложил землю и вскоре совсем лишился ее. Племянники, приехавшие из Ирландии, были, по словам бабушки, все как один «молодые шалопаи», они только и делали, что просаживали деньги в карты да на скачках; и дедушкина щедрость и любовь к друзьям и родным вконец его разорили. Во всяком случае, когда дед состарился, семья оказалась в положении, которое она и тетки называли «стесненными обстоятельствами».
Один из дедушкиных братьев — мама называла его дядей Фрэнком — был довольно богат. Он жил на севере Англии и владел несколькими шерстепрядильными фабриками. Но после того как он побывал в Австралии, все родственники согласились, что большего скупердяя свет не видывал. Ни одного хотя бы маленького подарка не сделал он ни своим юным племянницам и племянникам, ни их родителям. Несколько месяцев этот богатый дядюшка пользовался в их домах широким, радушным, щедрым ирландско-австралийским гостеприимством, но не потратил ни пенни, чтобы помочь младшему брату и сестре, а ведь у обоих на руках были большие семьи, и они из сил выбивались, стараясь достойно принять его. Может быть, в их беспечной жизни дядюшке Фрэнку почудилось нечто несерьезное, легкомысленное. Но уж в бабушкином-то доме нельзя было усмотреть ничего легкомысленного.