Жеребенок резво бежал впереди. Казалось, ему больше и некуда деться, кроме как бежать все время по узкому уступу. Мистер Макалистер время от времени доверял мне вожжи, мы не спеша трусили по дороге, и только я успела порадоваться, что Макалистер похвалил мои успехи, как вдруг жеребенок прыгнул в сторону, вскарабкался на высокий склон и стал пробираться сквозь чащу.
Макалистер, соскочив с козел, бросился за ним. Я сдерживала лошадей, пока Макалистер снова не выгнал жеребенка на дорогу. Но когда жеребенок, с треском выскочив из чащи, промчался вперед, лошади рванулись ему вслед и понесли. Я услышала, как Макалистер крикнул: «Прыгай!», но я чувствовала, что смогу удержать лошадей и буквально висела на вожжах до тех пор, пока лошади не опомнились. Макалистер, бежавший сзади, вскарабкался в коляску. Он был бледен и с трудом переводил дыхание. И только когда он снова взял у меня вожжи, я поняла, как взволновало его это происшествие.
— Я уж думал — все, и вам и коляске конец, — сказал он. — Если кто-нибудь узнает, что случилось, я без работы останусь.
— Я никому не скажу, — пообещала я и сдержала свое слово. Однако потом он сам рассказал об этом Брэди, а Пенни, дочь Брэди, через несколько лет написала об этой истории.
У меня не было времени любоваться безмятежной красотой Идена и разбираться в исторических ассоциациях. Я рассчитала, что сразу уеду в автобусе, который только раз в неделю ходил в Бегу и Куму и должен был отправиться, едва я приехала в Иден.
Расхлябанная разбитая машина, которую здесь именовали автобусом, дребезжа, тащилась по голой волнистой местности, в изобилии населенной кроликами; необщительный шофер молчал, и мне даже представить было трудно, что можно предпочесть автомобильное путешествие поездке на лошадях, особенно когда на козлах восседает человек, подобный Макалистеру, истинному сыну лесов, сыплющему как из рога изобилия разными историями и сведениями о здешних местах и такому заботливому к одинокой девице, временно оказавшейся на его попечении!
Остаток пути до Сиднея был малоинтересным, хотя по временам вдруг открывался восхитительный вид на побережье и океан или на маленькие суетливые городки в кольце зеленых садов.
От Сиднея поезд с грохотом помчал меня на северо-запад, к Уолгетту, через раскинувшиеся на сотни миль выжженные засухой просторы. Это был край Лоусона, и, чтобы дать о нем представление, достаточно «нарисовать проволочную загородку, несколько ободранных эвкалиптов да кучку овец, убегающих в страхе от поезда».
Уолгетт, приютившийся в самом конце железной дороги, представлял собой скопище лачуг из досок и рифленого железа, иссеченных и избитых пыльными бурями до того, что по цвету их не отличить было от голой земли. Опаловые прииски были за много миль отсюда в глубь континента. Против станции стояла гостиница, а вокруг не было ни души, и я не могла узнать, когда пойдет дилижанс до Лайтнинг-Риджа. Я направилась к гостинице, которая казалась наименее ветхой из всех домов.
Бармен, единственный, казалось, живой человек в этих местах, сказал, что дилижанс в Лайтнинг-Ридж отправляется только вечером. Итак, мне предстояло провести целый день на этой мучительной жаре, под раскаленным солнцем, и к тому же тут некуда было пойти и нечего смотреть. Я стала прогуливаться по берегу Дарлинга, но река эта совсем пересохла и только мутные лужи поблескивали там и сям под невысокими эвкалиптами. Я не выспалась в поезде и, присев на стул в полутемном вестибюле гостиницы, клевала носом. Никому не было дела до того, попаду я на дилижанс или нет.
На закате я увидела с веранды старую повозку, стоявшую неподалеку от станции. На нее грузили пакеты и свертки всевозможных размеров и видов. Какие-то люди держали под уздцы лошадей, на головы которым были надеты мешки.
— Это и есть дилижанс? — спросила я какого-то человека, который слонялся поблизости.
— Он самый, — сказал тот.
Когда я подошла и объяснила одному из мужчин, грузивших пакеты, что я хочу доехать до Лайтнинг-Риджа, он хмыкнул и угрюмо оглядел меня. «Залазь», — сказал он.
На козлах уже сидел какой-то старый пьяница. Когда кучер вскарабкался на свое место, он заставил пьяницу подвинуться и дать мне сесть, потом подобрал вожжи и крикнул: «А ну, пускайте!»
Мужчины, державшие под уздцы лошадей, сдернули мешки. Лошади рванули, потащили в разные стороны; копыта их рассекали воздух и рыли землю, так грозно мелькая перед повозкой, словно вот-вот разнесут в щепы эту неизвестно откуда взявшуюся штуку, которую к ним прицепили; но потом мы вдруг поскакали, утопая в клубах рыжеватой пыли, и вылетели на простор бесплодной равнины, простиравшейся до самого горизонта.