— Гадкая девчонка, — возмутилась мисс Кокс. — И ты позволяешь, чтобы мальчики дрались из-за тебя!
С тех пор мне никогда больше не хотелось быть прицепом, возможно потому, что уж очень неприятно и неловко было чувствовать себя ответственной за эту стычку.
Из Брайтона мы переехали на Северную дорогу, где жили рядом с бабушкой. В сущности, это все еще был пригород. Вдоль шоссе тянулись луга, поросшие дроком и полевыми цветами, по одну сторону в голубой дымке виднелись Данденонгские холмы, по другую — море.
Я стала ходить в школу тети Лил для девочек вместе с двумя кузинами, Фанни и Лил, которые жили по соседству в большом доме. В их семье было много детей — четыре мальчика и четыре девочки. Младшая недавно появилась на свет. Фанни и Лил только о ней и говорили. Они утверждали, что их маме ее принесла одна старушка.
Когда я увидела эту старушку в гостях у тети Хэн, то стала умолять ее принести сестричку и мне.
Она сказала:
— Проси об этом свою маму.
С этого дня я непрестанно надоедала маме, требуя сестричку.
— Хочу сестричку, — ныла я, — почему у меня нет сестрички?
А через несколько месяцев, к моей несказанной радости, эта старушка вдруг пришла в гости и к нам.
— Вы принесли мне сестричку, да? — спросила я.
— Пока нет, — сказала она с лукавым блеском в глазах, — но твоя мама не против, так что, может, я и подыщу вам малыша.
— Братья у меня есть, целых двое, — сообщила я. — Я хочу сестру.
— Тут я тебе ничего не могу обещать, может, будет сестра, а может, и брат, — сказала миссис Догерти. Кажется, ее звали так — или как-то в этом роде.
Я не имела никакого представления о том, «откуда берутся дети», и тогда этим вопросом не интересовалась, с меня было вполне достаточно объяснения, что сестричку мне подыщет миссис Догерти. Но шли недели, а миссис Догерти не появлялась; это меня очень тревожило и расстраивало.
Родители тоже были встревожены и расстроены. Чем — я не знала, но словно какая-то тень омрачила их светлое, спокойное счастье. Отец уже не ходил по утрам на службу. И вечерами он больше не писал у себя в кабинете. А если мы с братьями поднимали шум, мама уже не останавливала нас и не говорила: «Тс, дети, папа работает!»
Теперь-то я знаю, в чем дело, — «Сан» перешел в другие руки, и характер издания изменился. Он стал просто общественным еженедельником, литературно-художественный отдел упразднили, и расходы были сокращены. В услугах отца издатели больше не нуждались. Напряженная работа подорвала его здоровье, к тому же он был подавлен печальной судьбой газеты, которой отдал столько сил и энергии.
Газетные вырезки в его альбоме того времени заполнены живыми, острыми фельетонами на злобу дня, которые он писал в стихах.
Когда я сама стала журналисткой, то не раз слыхала от старых газетчиков, что «Сан», пока его редактировал отец, пользовался репутацией самого интересного и остроумного из мельбурнских еженедельников. Журналисты ценили его за резкие нападки на политическое лицемерие всякого рода, за веселые минуты, которые доставляли им стихотворные фельетоны отца. Правда, Т. Г. П. держался консервативных взглядов. Он выступал против права всеобщего голосования, против тред-юнионизма, даже против весьма умеренного либерализма Дикина, хотя Дикин часто советовался с ним по вопросам политики в южных морях.
Альфред Дикин был маминым другом юности. Она надолго сохранила к нему привязанность; отец тоже любил и уважал его, хотя и не принимал передовых политических идеалов своего времени.
Именно в эти тревожные, полные волнений дни и родилась моя сестра. Я была ею просто очарована. На редкость красивая малышка, кожа у нее была, как лепестки у бледной розы, а волосики золотистые, как солнечные лучи. Я считала ее своей безраздельной собственностью.
Мне очень нравилось сидеть в белом кресле-качалке и напевать ей песенки. Часто, когда девочка капризничала, мама отдавала ее мне со словами: «У Катти на руках она лучше всего засыпает». Я чрезвычайно гордилась этим. Назвали эту мою долгожданную сестричку Беатрис. Ведь Беатрис означает счастье, и отец с мамой надеялись, что своим появлением она разгонит тучи, нависшие над нами, что с ней в семью вернется счастье.
И надежды сбылись. Вскоре после рождения Би отца назначили редактором газеты «Дейли телеграф» в Лонсестоне.
Когда мы плыли ночью из Мельбурна к пристани сонного старого городка на реке Тамар, я совершила одно из самых ужасных преступлений моей юности.
Моя кузина Люси, юная модница с вьющейся челкой и тонюсенькой талией, отдала маме для меня пару французских туфелек. Они были из блестящей черной кожи, остроносые, на высоких каблуках и с пуговичками на зубчатых застежках. Кузине Люси они были тесны, а мне, по мнению мамы, должны были прийтись как раз впору. Как я их ненавидела! Ноги в них болели, и я ковыляла, как стреноженная.