Когда меня уложили спать на верхнюю койку, мне вдруг пришла в голову счастливая мысль: а не выкинуть ли эти туфли за борт? И они полетели в иллюминатор. На следующее утро в суматохе перед высадкой на берег, когда надо было уложить постельное белье, накормить и одеть малышку да еще присмотреть, чтоб мальчики тоже были готовы, обнаружилась пропажа туфелек.
Я сидела на верхней койке, нахохлившись, как сова, а отец с мамой тщетно пытались их отыскать. Несомненно, туфельки украдены, ведь они такие нарядные! Я молчала, чувствуя свою вину, но даже стыд не мог омрачить радости избавления от ненавистных туфель. Остальная моя обувь была упакована и — делать нечего — пришлось мне появиться в Лонсестоне босиком. Маму это очень расстроило, зато я блаженствовала. Ходить босиком куда удобнее и даже красивее, думала я, чем во французских туфлях кузины Люси.
О жизни на Тасмании я уже рассказала в романе «Буйное детство Хэн». Он почти полностью автобиографичен.
Мы жили на крутом холме, возвышавшемся над городом и рекой, в старом доме со множеством пристроек; дом стоял «в глубине запущенного сада, весною белого от цветущих вишен и круглый год благоухающего ароматом столистных роз». А за садом начинались заросли.
Я была «самой дикой из всех диких зверьков, населяющих холмы». Хэн из этого романа и есть Катарина Сусанна в возрасте восьми и девяти лет.
«Совести у этой Хэн было не больше, чем у птиц и опоссумов, обитавших на огромных серебристых эвкалиптах. Она жила радостно и бездумно, как они. Может, ей и было бы интересно знать, почему кролики, которые умываются росой на холмах, спят в норах, вырытых в теплой красноватой земле, а она, Хэн, спит в постели на белоснежных простынях, под шерстяным одеялом и красивым покрывалом с розочками, но вряд ли ей приходило в голову этим заинтересоваться. Она все принимала как должное, даже то, что у нее есть отец, мама, два маленьких брата, две бабушки, двоюродный дедушка и двоюродная бабушка, не говоря уж о бесчисленных тетках, двоюродных братьях, сестрах и свойственниках, ибо была уверена, что все юные создания на свете так же щедро одарены природой.
Слова «хорошо» и «плохо» не имели для нее никакого смысла. Все поступки делились на два разряда: захватывающе увлекательные, но, по словам старших, приносящие вред, — те, за которые наказывают; и ужасно скучные, от которых стараешься увильнуть, — те, за которые не наказывают. Хэн обожала лазить по деревьям, воровать незрелые яблоки, приносить в воскресную школу и выпускать там цикад, дразнить с безопасного расстояния недотеп-мальчишек. Но за все это наказывают — Хэн узнала это на опыте, хотя и продолжала так поступать.
Не наказывали в основном за старательное, многочасовое выписывание крючков, палочек и кружочков, за чтение, за уборку и подметание комнат, за рукоделие, за игру в «тронь деревяшку», но без визга, и в прятки, но без раздирания одежды в клочья.
Заучивание текстов из Библии и пение псалмов в воскресной школе тоже относилось к числу вещей, за которые не наказывают. Почему — Хэн не понимала. Ведь она с тем же удовольствием играла в важную даму по воскресеньям, как в будни, нарядившись в сарае в старое мамино платье, играла в миссис Монморенси Смит. Она никогда не была примерной, только иногда притворялась такой. В примерную девочку она просто играла, как и во все другие игры. Зато все, за что наказывали, Хэн делала действительно от души.
Как угорелая, без шляпки, носилась она по холмам — только ветер свистел в ушах. Хэн любила слушать, как ее пронзительный смех рассыпается в воздухе и катится кувырком по лесистым склонам. Она наслаждалась суматохой, которая поднималась из-за цикад в душном дощатом помещении воскресной школы под оцинкованной крышей, когда хлопанье многочисленных носовых платков и звон цикад заглушали скрипучий голос директора. Именно ради этого Хэн приносила в школу цикад с блестящими крылышками.
Кроме того, можно было еще воровать незрелые яблоки. Хэн воровала их вовсе не для того, чтобы есть. «Нет, упаси боже», — как говорила Джесси. Она делала это исключительно ради самого восхитительно-опасного процесса воровства. Она кралась через высокую траву по саду, перебегала, согнувшись, меж яблоневых стволов, укутанных, словно ревматические старушки, для защиты от плодожорки, и лишь кончик юбки либо край соломенной шляпы иной раз мелькал за деревом, выдавая ее, до того захватывающего момента, когда яблоко сорвано, но тут же чуть не вываливается из рук, потому что из кухонного окна, которое выходит в сторону холма, где растут яблони, раздается крик Джесси: