Позднее отец подготовил к печати книжку воспоминаний капитана Паско и озаглавил ее «Миссия дальних странствий». Как мучился и нервничал отец, составляя логическое повествование из кипы записных книжек и рукописей, заполненных мелким неразборчивым почерком капитана! Часто он призывал на помощь самого капитана, и они вместе разбирали непонятные места и обсуждали, как отобрать необходимое из этой огромной массы материала. Отец работал над книгой совершенно бескорыстно. Ему достаточно было видеть, как радовался старик, когда книга о трудах всей его жизни вышла в виде солидного тома в темно-синем переплете с золотым тиснением на обложке в виде перевитых канатов.
Братья мои были мне под стать, и во всех шалостях мы участвовали одной ватагой. Обычно верховодила я, а наказание мы делили поровну. Нельзя сказать, чтобы наказания были особенно суровы. Нас никогда не шлепали и не секли. В самом худшем случае отправляли спать раньше времени или лишали родительских поцелуев перед сном.
Серьезным проступком отец считал только ложь и открытое непослушание. И чаще всего мы как-то ухитрялись не нарушать прямо эти принципы хорошего поведения, а обходить их.
Отправляясь в город за покупками, мама иногда говорила: «Пожалуй, я возьму Катти с собой. Тогда мальчики ничего не натворят тут без меня».
Прозрение пришло ко мне именно так, как это описано в «Буйном детстве Хэн».
«Ни Хэн, ни мальчики не подозревали, собираясь однажды в погожий будничный день на пикник к ручью — причем с полного согласия и даже по предложению Питера и Розамунды-Мэри, — что этим они скорее делают одолжение родителям, нежели доставляют удовольствие себе.
Правда, Хэн удивилась, отчего это Джесси так удрученно вздыхает, намазывая хлеб джемом и укладывая бутерброды в корзинку. Потом, когда Хэн жевала бутерброд, слегка отсыревший снизу, ей пришло в голову, что она, быть может, глотает слезы Джесси, хотя хлеб мог подмокнуть и оттого, что бутерброды были завернуты во влажные листья салата. Но ведь Джесси вправду плакала, готовя бутерброды, а поцеловав мальчиков и Хэн на прощание, она — вот чудо из чудес! — велела им домой не торопиться, а нагуляться вволю.
Удовольствие пропустить школу редко выпадало на долю юных Бэрри, разве только из-за дождя или простуды. Может, Розамунда-Мэри и Питер решили «исправиться» и стали по-другому смотреть на прогулы, подумала Хэн. Ей-то они не раз советовали «исправиться», но, по ее представлению, навряд ли это было настолько приятное занятие, чтоб взрослые сами могли им соблазниться.
Хэн и мальчики возвращались домой уже к вечеру. Набегавшись за день, усталые, они брели по дороге, как вдруг на тележке бакалейщика, спускавшейся с холма, Хэн углядела малиновое плюшевое кресло — гордость маминой гостиной. Розамунда-Мэри своими руками вышила белое атласное покрывало на спинке кресла — багряные головки страстоцвета и зеленые листья с усиками-завитками.
Для детей это кресло было почти святыней. Сесть в него они не смели и только в ужасе открывали рты, когда какой-нибудь ничего не подозревающий гость святотатственно ерзал, пристраиваясь поудобнее на багряных страстоцветах. Том однажды даже сделал замечание миссис Джемисон. Он объяснил, что кресло это особенное и только исключительным людям вроде бабушки Сары, епископа или кэпа Кроуфорда позволено в нем сидеть.
Хэн терялась в догадках, как кресло попало в тележку бакалейщика; ребята поспешили домой, торопясь рассказать все Розамунде-Мэри. Они были уверены, что второго такого кресла ни у кого на Холме нет и быть не может.
Потом мимо них, громыхая, проехала еще одна тележка. Джордж Смизерс, мальчик из мясной лавки, правил косматой рыжей лошаденкой и одновременно придерживал шифоньер, который Хэн с братьями привыкла видеть дома, в столовой, около обеденного стола. Кроме шифоньера, в тележку было втиснуто несколько стульев, тоже из столовой; когда на дороге попадались корни, тележку встряхивало и стулья так и прыгали вверх-вниз. Джордж Смизерс беззаботно насвистывал «Вот тут-то мы повеселимся», а тележка знай себе катилась вниз с холма.
Не сомневаясь, что дом в их отсутствие ограбили, ребятишки до самого порога мчались как угорелые. Впопыхах они даже не заметили ни беспорядка в саду, ни красного флажка, все еще висевшего на воротах. Они ворвались в дом, громко зовя Розамунду-Мэри. Хэн нашла ее в почти пустой гостиной — закрыв лицо руками, она сидела в соломенном плетеном кресле.