— Успокойся, мамочка! — весело закричала Хэн, думая, что мать горюет из-за украденной мебели. — Мы знаем, кто воры. Плюшевое кресло у Эдди Грогана, мы сами видели наше кресло в его тележке!
— И еще... и еще... — захлебываясь, твердил Том.
— Смизерсы взяли шифоньер и стулья, — докончил за него Тедди.
Розамунда-Мэри отняла руки от лица. Слабая улыбка промелькнула в ее глазах, уголки губ дрогнули. Она взглянула по очереди на всех троих, словно не зная, что им сказать.
В дверях позади мальчиков появилась Джесси.
— Мисс Хэн, идите кушать, — сказала она резко. — Ну, живо!
— Мама, я пойду к мистеру Долану, он сразу заставит Грогана и Смизерса отдать наши вещи, — одним духом выпалила Хэн.
— Хэн, милая, да их вовсе не украли, — сказала Розамунда-Мэри. — Мы... мы их продали. Сегодня здесь было то, что называется аукционом.
Хэн, ничего не понимая, смотрела на мать; мальчики тоже стояли молча и только таращили глаза. Джесси выпроводила их из комнаты.
— Идемте, какао остынет, — сказала она, — и провалиться мне на этом месте, если я стану его разогревать!
Хэн не двигалась с места, продолжая глядеть на мать: она понимала одно — мать зачем-то отдала чужим кресло и шифоньер, вещи, свято оберегаемые и любимые в семье.
— Ты правда отдала им кресло? — все еще не веря, спросила она.
Розамунда-Мэри кивнула; она не стала объяснять разницу между «отдала» и «продала» и причины, сделавшие продажу кресла неизбежной.
А Хэн уже представляла себе, как толстые Грогановы отпрыски с широкими веснушчатыми физиономиями и вечно сопливыми носами, которых она всегда недолюбливала, резвятся вокруг малинового плюшевого кресла; и, очень может быть, даже сидят, развалившись, на вышитых страстоцветах. Если бы ей самой хоть раз довелось посидеть в этом священном кресле, возможно, она терзалась бы меньше. Но она никогда не сидела в кресле и Тедди тоже, только Тому как-то раз позволили посидеть в нем после болезни, желая чем-нибудь его побаловать.
— Зачем ты это сделала? — возмущенно крикнула она матери. — Ведь это же наше лучшее кресло!
— Ах, Хэн! — воскликнула мать, удивленная ее яростью.
— Не хочу, чтоб оно досталось Гроганам! — И Хэн горько заплакала. — Не хочу, чтоб его продавали! Хочу, чтоб оно было наше!
— Хэн, милая, — со вздохом сказала Розамунда-Мэри, раздраженно и устало отбрасывая назад выбившуюся прядь. — Мне тоже не хотелось, чтоб оно досталось Гроганам. Не мучь меня, мне и без того тяжко!»
Вот так это все и началось.
А потом, через несколько дней, рассердясь на меня за какую-то шалость, мама вспылила: «Ты что, не видишь, как мы с отцом расстроены? Нам скоро придется уехать отсюда. Отец потерял работу. Хотя ни в чем не провинился... У нас нет денег... Нам даже жить негде...»
Продолжение этой сцены описано в «Буйном детстве Хэн».
«И, потеряв власть над собой, она разрыдалась, жалобно, по-ребячьи. Хэн растерянно смотрела на мать. Сейчас, стоя перед плачущей Розамундой-Мэри, она вдруг почувствовала себя совсем взрослой. Никогда еще мать не была ей так дорога, все ее существо — лицо, мягкие темные волосы, чуть тронутые серебром.
Хэн обняла Розамунду-Мэри.
— Не плачь! — попросила она.
Она не могла видеть слезы матери. Ей было мучительно больно, как от сильного ушиба.
Розамунда-Мэри подняла на нее скорбные глаза.
— Хэн, милая, постарайся быть хорошей девочкой, ладно? — сказала она с мольбой. — Постарайся не огорчать нас, ведь и без того тяжело. Пока мы вместе... нам ничего не страшно... О Хэн, только бы папа был здоров...»
Так мое детство разом распалось на куски — словно бабочка вылетела из кокона. Помню, потрясенная мамиными словами, я убежала в лес. Я лишь смутно понимала причину ее горя; для отца потерять работу и остаться без денег было страшной трагедией. Я чувствовала, что как-то должна помочь им. Но как? В отчаянии я поняла, что пока бессильна. Я еще слишком мала. Оставалось одно — поскорее вырасти и побольше узнать, только тогда я смогу зарабатывать деньги, чтобы помочь маме и отцу.
Дровосек из «Буйного детства Хэн» — это несколько идеализированный образ старика, который обычно колол нам дрова.
На самом деле он мало повлиял на перемену, произошедшую во мне. Я дошла до всего своим умом. В тот вечер я возвратилась домой с чувством, что настала и мне пора вступить в огромный таинственный мир взрослых и принять на свои плечи положенную мне долю трудов и горестей.