Один человек, близко связанный с Мельбурнской фондовой биржей, говорил мне много лет спустя: «Ваш отец и брат могли бы стать богатыми людьми, если б воспользовались возможностями, которые им подворачивались».
Но для отца сохранить честность, а с ней и чувство собственного достоинства было важнее всех богатств, которые ему сулили. И для Алана тоже. Я знала: когда Алан уже занимал ответственную должность в «Рудном деле», а потом в «Аргусе», ему не раз предлагали взятки, только бы он написал благоприятный отзыв о каком-либо сомнительном предприятии. Алан рассказывал мне об этом, смущенно улыбаясь, словно ему представлялось забавной шуткой то, что от него зависело чье-то разорение или, наоборот, успех. Ни отец, ни Алан в жизни не имели акций рудников. Отец говорил, бывало: «Все мои капиталы — в благоденствии и счастье семьи».
Помню, как-то вечером я слышала разговор отца с дядей Слингсби.
Старый дядя Слингсби, муж тети Хэн, англичанин, в свое время получил богатое наследство. Жили они поблизости от нас, в полном достатке, но скучно, никогда не позволяли себе удовольствия пойти в театр или на концерт, не интересовались ни музыкой, ни поэзией. Единственным их развлечением были посещения церкви да поездки на Праранский рынок за овощами и фруктами в экипаже, запряженном белой клячей. Дядя Слингсби вовсе не стремился дать своим сыновьям и дочкам образование, чтобы они могли заработать себе на жизнь. Он целиком полагался на свои доходы и на господа бога.
— Хвала господу, — благочестиво и безмятежно говорил он отцу. — Я могу не беспокоиться — все дети после моей смерти будут обеспечены.
— А вот я этого не могу сказать, Слингсби, — отвечал отец. Все что в моих силах — это дать детям образование, и надеюсь, они сумеют сами себя прокормить.
Но по иронии судьбы обеспечение, которое оставил детям дядя Слингсби, оказалось весьма ненадежным. Хотя каждый из них получил по нескольку тысяч фунтов, всем так или иначе не повезло — одни неудачно поместили капиталы и прогорели, у других мужья промотали деньги. Некоторые дошли до полной нищеты. И только один сын, тот, который имел образование и опыт работы в сельском хозяйстве, с пользой употребил наследство. Зато мой отец не просчитался. Его дети доказали, что могут себя прокормить.
Болезнь Алана была для отца потрясением, после которого он так и не оправился. Мы с Аланом были на вечере, он танцевал со мной и вдруг сказал: «Джуля, у меня что-то страшно болит в животе».
На следующее утро он не мог встать с постели. Местный врач нашел у него острый аппендицит и посоветовал пригласить специалиста. Доктор Кэйрнс Ллойд приехал вскоре после полудня. Он признал положение Алана очень серьезным. Оперировать сейчас опасно, сказал он. Во всяком случае, он считал, что лучше выждать и посмотреть, не спадет ли воспаление. Карета «скорой помощи» увезла Алана в больницу.
Мы провели ужасную ночь. Отец, мама и я знали, что Алан, возможно, не доживет до утра. Только Найджел и Би по молодости лет не понимали, насколько опасна его болезнь. Всю ночь отец шагал взад-вперед по холлу, терзаясь тревогой. У нас не было телефона, и мы не могли позвонить в больницу. Не было телефона и ни у кого из соседей. Я выскользнула украдкой из спальни и попыталась подбодрить отца; взяв его руку в свою, я стала ходить вместе с ним.
— Мой сын! Мой сын! — твердил он. Выглядел отец странно и трагически — он был в ночной рубашке, волосы, всегда тщательно причесанные, разлохмачены.
— Лучше бы это случилось со мной, — сказала я, чувствуя, что охотно поменялась бы местами с Аланом.
— Да, да, — вырвалось у отца.
Впервые я почувствовала, что не занимаю главного места в семье. Но мне было понятно, чем продиктованы эти слова. Мы все так болели душой за Алана, что любовь к нему, стремление увидеть его живым и здоровым заслонили остальные чувства.
Рано утром отец пешком прошел четыре мили до больницы, расположенной в Северном Брайтоне. Медицинская сестра сказала, что больной жив, но ему необходим полный покой. Шевелиться и говорить ему запрещено. В следующие два дня она твердила то же самое, но воспаление постепенно шло на убыль. Сначала к Алану пустили маму; на следующий день разрешено было прийти мне.
— Алан очень слаб. Смотри не разговаривай с ним, просто молча посиди рядом, — предупредила меня мама.
И чтобы мне было чем занять руки, она предложила мне взять с собой вышивание. Узор на грубом полотне изображал красные соцветия и зеленые листочки герани. Я притворилась, будто с головой ушла в шитье, а сама изо всех сил старалась сдержать слезы.