Муж Поллоу отличался учтивостью и старомодно изысканными манерами. Он торжественно повел меня к столу, хотя обед проходил в узком семейном кругу, и осведомился, как мне понравился его херес, словно я была светской дамой и знатоком вин, а не совершенно неопытной молодой женщиной, полным новичком в этих делах.
Но некоторые его высказывания, правда, полушутливые, изумили меня.
«Насколько я понимаю, вы приехали из варварской страны, где верят в пользу образования для рабочих», — сказал он.
И еще: «Я слыхал, в Австралии мужу разрешено вступать в брак с сестрой умершей жены».
Никогда мне не приходило в голову, что в женитьбе человека на сестре покойной жены можно усмотреть нечто необычное. Одна из моих теток вступила в такой брак и стала нежной матерью детям своей сестры. Я не знала даже, что подобные браки в Англии запрещены и англиканская церковь всячески противится реформе законодательства, дебатировавшейся в те дни.
Поллоу, как обнаружилось, стала чрезвычайно благочестива, и скептицизм крестницы ее очень расстроил. Зато муж ее, когда на следующий день повез меня на прогулку по живописным окрестностям усадьбы, несмотря на свой консерватизм, гораздо сочувственней воспринял мое критическое отношение к религиозным предрассудкам. С присущей ему утонченностью и прихотливой игрой ума он говорил о некоторых церковных порядках, вызывавших его неодобрение, и согласился, что разумному человеку трудно принять их без известных оговорок.
Когда мы проезжали поле, где в траве там и сям мелькали первоцветы, он заметил:
— Помнится, в детстве я видел, как неподалеку отсюда человека повесили за кражу овцы. Фермер, хозяин украденной овцы, хлестал его кнутом, даже когда тот уже болтался на виселице!
Эта картина жестокости, ворвавшаяся из недавнего прошлого в солнечный день, когда кругом лежали мирные зеленые поля и волнистые холмы, напомнила мне разговор с одним священником в мой первый приезд в Хантингдоншир.
То был пожилой холостяк, костлявый и какой-то неухоженный. Сисс пригласила его к обеду в честь моего приезда. Сидя за широким полированным столом, он с любопытством разглядывал меня.
— Так вы из Австралии? — осведомился он для начала.
— Да! — отвечала я с гордостью, которую чувствовала всегда, говоря о своей родине.
— А знаете, — продолжал он вполне добродушно, — у нас, в Англии, говорят: «Ковырни любого австралийца поглубже, и он окажется каторжником».
Ошеломленная, я не могла выговорить ни слова.
А он, хохотнув, продолжал:
— Мы считаем Австралию своей помойкой.
Тут ярость моя прорвалась наружу.
— Не мы превратили людей в каторжников, — с негодованием воскликнула я. — Это вы здесь, в Англии, жестокостью и бесчеловечным угнетением превращали людей в каторжников, а потом сплавляли их с глаз долой, за океан. Австралия, наоборот, сделала их людьми. К вашему сведению, гораздо больше свободных поселенцев, чем каторжников, по собственной воле покинули вашу страну, надеясь в Австралии найти лучшую жизнь, чем здесь.
Потом родственники просили извинения за пастора, но забыть его бестактную выходку я так и не могла.
Доктор Литтон, когда я рассказала ему об этом, воскликнул:
«Что за грубиян!»
Я возвратилась в Лондон, и вслед за мной прибыла корзина первоцветов, а потом и пара фазанов в память о моем коротком приезде в Сомерсетшир.
21
Когда я впервые увидела Рэчел, графиню Дадли, она показалась мне настоящей принцессой из средневековой легенды. В освещенной изнутри машине она ехала на прием в Букингемский дворец.
В туалете из белого атласа, под длинной кружевной вуалью, с высокой алмазной тиарой на голове, она не принадлежала к будничному миру, в котором жила я сама и тот невзрачный городской люд, что ожидал на улице ее машины. Когда позже я рассказала ей все это, она подарила мне фотографию, где была снята в том же сказочном одеянии, сказав со смехом:
— На самом деле я вовсе не такая!
В то время она слыла одной из очаровательнейших женщин Англии. Несколько месяцев спустя она произвела на свет двойню. И было объявлено, что лорд Дадли назначается на пост генерал-губернатора Австралии.
В их загородную резиденцию я отправилась с намерением взять у леди Дадли интервью для австралийских газет. День выдался ветреный, холодный, деревья у дороги стояли черные и оголенные, и по пути на постоялом дворе мне пришлось нанять закрытый экипаж, чтобы добраться до Уитли Корта.
В глубине парка, где на воле паслись лани, стоял на пригорке большой особняк с колоннами, охраняемый каменными львами, которые уже не первый век встречали своим устрашающим свирепым оскалом каждого, кто переступал порог знаменитого дома.