Впрочем, наверное, не стоит ходить вокруг да около.
А произошло вот что.
По дороге, я вспоминал тот день, когда Фил с Сашей в масках Кровавика стояли на дорожке и махали мне вслед, а Блошка тем временем что-то вынюхивал в кустах. Подъехав, я остановился, заглушил двигатель и несколько минут просидел неподвижно, прислушиваясь к наполняющим окружающую тишину нежному щебету птиц, деловитому жужжанию насекомых, удаляющемуся звуку машины. Перед домом вовсю цвели кактусы, которые мы вместе с ним сажали сразу после его переезда сюда. Сквозь одно из больших окон мне была видна часть гостиной и кое-что из вещей.
Там что-то двигалось.
Я мгновенно насторожился.
В окне на мгновение что-то мелькнуло, но почти сразу скрылось из поля зрения. Голова? Ребенок, мелькнувший на фоне окна? Точно сказать я бы не смог. Да и какой может быть ребенок в доме умершего три дня назад человека?
И снова движение. Прыжки. Это и впрямь был ребенок: коротко стриженые волосы, желтая рубашка, мелькающие над головой руки, которыми он размахивал, скача по комнате.
Я вылез из машины и нашел ключи от дома, оказавшиеся на кольце вместе с датчиком сигнализации, который дала мне Саша. Идя по дорожке к дому, я надеялся ещё раз увидеть детскую головку, но так ничего больше и не заметил.
- Эй вы!
Я обернулся и увидел приближающегося мистера Пайла, соседа Фила.
- Как поживаете, мистер Пайл?
- Грегстон? Слава Богу, а то я уж решил, небось опять какие-нибудь ненормальные поклонники. Видели бы вы, что тут творилось, когда появилось сообщение о его смерти. Просто двинутые какие-то. Это ж надо, клубы поклонников Кровавика! Один толстяк даже ухитрился отломать задвижку от почтового ящика! Лично по мне, так мертвых лучше оставлять в покое.
Очень, очень плохие новости, Уэбер. Такой хороший человек. Уж так он мне был по сердцу. Фильмы его, конечно, дрянь, зато сам был на редкость приятным и никому не мешал. Вот только зачем он заодно прикончил и своего чертова пса, никак не пойму. Такой ведь был симпатяга. Лучше бы он его супружнице моей отдал. Она как узнала, так целый день проревела.
- А вы не знаете, после ухода полиции в доме кто-нибудь был?
- Не-а, как копы закончили там возиться и все закрыли, так с тех пор я за ним и приглядываю. Я бы враз заметил, если б кто туда забрался. Ну, само собой, несколько раз Саша заглядывала, а вот кроме неё после копов здесь никого не было.
- И сейчас там тоже никого?
- Да вроде не должно... Хотите войти?
- Да.
- А ключ есть? И откуда?
- Да, мистер Пайл, ключ у меня есть. Спасибо, не смею задерживать.
- Намекаете, мол, пора бы мне и честь знать, да? - Он скрестил руки на впалой груди. В свое время он был бригадиром рабочих на киностудии, но подлинным его призванием в этой жизни было совать свой нос в чужие дела. В первый момент его дотошность могла даже понравиться, но в следующий вам больше всего на свете уже хотелось отвесить ему хорошего пинка.
- Видите ли, мистер Пайл, здесь мой лучший друг вышиб себе мозги. И сейчас мне предстоит войти в дом и увидеть его кровь на мебели. Мне просто не до вежливости. Спасибо, что присматривали за домом.
Он развернулся и пошел прочь, ворча на ходу:
- Кое-кому не вредно бы поучиться благодарности. Надо было плюнуть, и пускай разносили бы дом по кусочку. Мое-то какое дело?
Не обращая на него больше внимания, я подошел к двери и проделал все необходимое для отключения сигнализации. Я нисколько не боялся того, кто находился внутри, мне было просто интересно. За последние дни случилось слишком много, чтобы я ещё чего-нибудь боялся. То или иное объяснение было уже совсем близко, и мне не терпелось получить его. Открывая дверь, я услышал чересчур знакомую песенку:
Свисти и чуди,
из себя выходи,
это шоу Вертуна-Болтуна!
Хоть ты и отрастил мослы,
но в школе сплошняком колы,
из-за слишком малой головы
не боись, отрастет и онаааааааааааа...
Я вошел в гостиную как раз в тот момент, когда из кухни, вприпрыжку, мне навстречу выбежал какой-то ребенок, на ходу распевая знакомые слова.
Сначала, из-за коротко остриженных темных волос мне показалось, что это мальчишка лет семи, но распевающий веселые куплеты высокий и нежный звонкий голосок, явно принадлежал девочке.
Одетая в синий джинсовый комбинезончик и черную футболку, она босиком скакала по комнате. На животе комбинезон сильно оттопыривался - так, будто под него засунули баскетбольный мяч. Девочка продолжала скакать и поглядывать на меня до тех, пока не убедилась, что я уставился на её живот. Тогда она остановилась посреди гостиной и сняла с себя и комбинезон и футболку. Она была беременна.
Зрелище было и отвратительным и смешным одновременно. Она стояла, опустив руки, и с улыбкой смотрела на меня. Я же просто глаз не мог отвести от её округлившегося живота. Впрочем, в моем взгляде не было ничего сексуального или грязного. Картина казалась мне слишком возмутительной, чтобы быть сексуальной, такое могли бы использовать в своих работах Эрик Фишль или Пол Кадмус79. Или Босх.
Босх! "Сад земных наслаждений". После того, как "Полночь" вышла на экраны, Фил в нескольких интервью упоминал, что фильм, в основном, и навеян именно этой картиной. Еще учась в Гарварде, он у себя над письменным столом прикрепил большую репродукцию "Сада". Сейчас я припоминал лишь некоторые её детали, но, глядя на эту маленькую беременную девочку, я почему-то был абсолютно уверен, что она тоже там изображена. При мысли об этом, я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок.
В следующий раз это повторилось, когда она наконец заговорила. У неё оказался низкий, хриплый, похожий на шоколадный мусс голос: такой как у Лорин Бэколл80 в "Иметь и не иметь"81 - исполненный чувственности и доступности. Голос, отдававший тысячами выкуренных сигарет и готовностью всю ночь оставаться с тобой.
- Вот то, что тебе нужно. - Она подошла к столу, взяла с него книгу и принесла её мне. - Он читал её как раз перед тем, как застрелился. - Мне почему-то хотелось одновременно смотреть и на нее, и на книгу.
Она протягивала её открытой на определенном месте. Я неуверенно протянул руку и взял книгу: "Райнер Мария Рильке. Избранное". На белой странице виднелись бурые пятна. "Элегия вторая". Девочка подошла к телевизору и выключила его. Затем, повернувшись ко мне, она продекламировала, медленно и отчетливо выговаривая слова:
- Каждый ангел ужасен. И все же, горе мне! все же Вас я, почти смертоносные птицы души, воспеваю, Зная о вас... Если б архангел теперь, там, за звездами, грозный, К нам хотя бы на миг, спускаясь, приблизился, нашим Собственным сердцебиеньем убиты мы были бы. Кто вы?*
- Ты ведь Спросоня, да?
- Да.
Я просто не знал, что ещё сказать. Она была ангелом Спросоней. Ангелом, явившимся к Филу незадолго до смерти и велевшим ему не снимать следующих серий "Полуночи", потому что они - зло.
- Неужели, перед тем как сделать это, он и вправду читал об ангелах?
Ее нагота была и округлой и одновременно угловатой. У зрелых женских тел - изгибы, у маленьких девочек - углы. Даже у беременных девочек. Она по-прежнему стояла и улыбалась.
- Думаю, да. Я хотела сделать ему сэндвич на завтрак. Когда я оказалась здесь, он сидел в патио с этой книгой, открытой именно на этой странице.
- Но Саша сказала мне, что это она пришла приготовить ему завтрак!
- Так и есть. Мы с ней пришли.
- Ничего не понимаю.
Девочка взяла меня за руку и подвела к дивану.
- Ты помнишь тот вечер в Вене, когда вы с Сашей отправились в...
- Слушай, давай-ка ближе к делу! Неужели не ясно - я вообще ничего не понимаю! Мой лучший друг покончил с собой. Позвонил мне, чтобы поговорить о больших пальцах, а потом взял и застрелился. Бессмыслица какая-то. Целых два дня я слушаю всякие связанные с ним истории. Оживающие татуировки. Видеокассеты! На одной из них заснята смерть моей матери. А теперь ты... Господи Иисусе! Неужели ты не можешь просто объяснить мне, что означает вся эта чертовщина?
Она взяла розовую подушку и положила на свои безволосые бедра.