Но у меня ничего не получалось! Что бы я ни делал, ничего не помогало. Даже проклятый монолог Кровавика, на который я убил столько времени!
- А Портланд? А люди, которые погибли, когда на них обрушились все эти автомобили? Это просто должно было сработать!
На экране эти двое с улыбкой переглянулись. В первый раз заговорила Спросоня:
- Ты так и должен был подумать, Уэбер, но на самом деле инцидент в торговом центре никак со всем этим не связан. Совершенно.
Я сказала Филу, что помогу ему, чем только смогу. Но, если у него все равно ничего не получится, ему придется согласиться сделать две вещи: убить собаку и помочь мне привлечь тебя к съемкам.
- Почему собаку? Почему меня!
Стрейхорн раздраженно скривился. Мне уже и раньше приходилось видеть подобную гримасу на его лице - обычно, когда он оказывался в безвыходном положении.
- Просто она знала, что тебе это по силам, дружок. Ведь мы все знаем, что ты единственный, кто
чего-то стоит. Я же был просто легковесом, который хотел попробовать свои силы и провести с тобой на ринге хотя бы один раунд.
- Но при чем тут собака? Зачем ты убил Блошку?
- Это было нечто вроде выброшенного белого флага: я сдался. Я ошибался даже насчет тебя, приятель. Ты только не обижайся.
Спросоня поджала губы.
- Фил был уверен, что ты слишком добрый человек и никогда не согласишься. Я же сказала, что искусство и доброта живут на разных концах города, и ты пойдешь на это, поскольку, заинтересовавшись, просто не сможешь устоять перед искушением.
- Пойду на что? Сниму эпизоды для фильма? На что? - Я не представлял, о чем идет речь, но боялся. Откуда они могли знать, даже они? Откуда кто-то вообще мог знать? Ведь ничего ещё не сделано. Пока все это лишь слова на желтоватых листках бумаги.
Экран потемнел, затем снова осветился: четыре болтающие женщины в черных купальниках.
Несмотря на растущую тревогу, я был поражен, поскольку только сегодня вечером, перед тем как выйти из дому, всего лишь делал заметки по поводу того, что мне следует сделать с пленками, когда я снова окажусь в монтажной лаборатории. И, тем не менее, вот она передо мной на широком экране: идеально завершенная версия двух эпизодов, которые я даже сам себе пока только представлял.
Здесь, наряду с другими моментами из моих фильмов, были реализованы идеи Вертуна-Болтуна, был использован приступ Макса и даже три короткие эпизода с Шон и Джеймсом, разыгрывающими свою версию "Без четверти ты".
Как прекрасно складывались воедино отдельные кусочки! Как изумительно они дополняли друг друга, стоило собрать их в этом конкретном порядке.
Он был именно таким бесспорным и сбалансированным, как я и предвидел оттеняющие друг друга темное и светлое, юмор, боль, удивление. Всего не более семи минут - или, скорее, семь минут, не считая заключительной сцены.
Когда дело дошло до нее, картинка исчезла. Снова появились Спросоня и Стрейхорн.
Она заговорила.
- Хочешь посмотреть последнюю часть? Мы не обязаны тебе её показывать.
- Конечно же, я хочу посмотреть последнюю часть, черт побери! Почему вы прервали показ? Я должен увидеть все целиком. Это же одно целое, или... - Я взглянул на Стрейхорна и, увидев как губы его безмолвно шевелятся, успел разобрать: "Идиот", а потом экран снова потемнел.
Они показали все снова с самого начала, но, на сей раз, до самого конца.
Только тогда, увидев все это на огромном киноэкране, я впервые понял, что мне удалось создать - что я хотел создать - во имя Искусства. Во имя Грегстона.
Пожелай я сделать из происходящего фильм, в этом месте мой персонаж Грегстон, наверное, должен был бы вскочить и опрометью броситься вон из кинотеатра. Или, на худой конец, прокричать экрану что-нибудь вроде: "Не надо!" или: "Перестаньте! Я ошибался! Мне очень жаль!" Но это было бы слишком пошло, а ведь наша задача делать Великое Искусство, невзирая на цену.
В реальности же я сидел и смотрел финальную сцену, которую решил включить в фильм: решающую сцену. Ту, что как раз и заставляла все это работать. Самый удачный мазок.
Я смотрел, как моя милая матушка выглядывает в иллюминатор самолета, который через пять минут убьет её. Я использовал всю пленку Стрейхорна, желавшего убедить меня, что смерть её не была мучительной. Последняя роль моей мамы. Я использовал^ её всю. До последней секунды.
То, как она смотрелась в фильме, было просто великолепно.
Ребенок у Саши должен родиться примерно в одно время с выходом на экраны "Полночь убивает".
Спросоня сказала, что это мой ребенок - плод той единственной ночи (такой недавней и, одновременно, далекой), которую мы с Сашей провели вместе. Когда я сказал, что это абсурд, Стрейхорн посоветовал мне вспомнить его аналогию с движущейся дорожкой. Ребенок - их подарок мне. Кстати, забыл упомянуть: Спросоня, на киноэкране, в тот последний раз, когда я её видел, больше не была беременна.
Значит, будет ребенок, и родится он одновременно с фильмом. Это что, должно иметь символическое значение? Неужели мне опять предлагается нечто такое, что я должен расшифровывать, как гаруспекс в Риме? Теперь, когда я думаю о детях, то вижу лишь умственно отсталого мальчишку, отрывающегося от земли и взмывающего в воздух сквозь кроны деревьев: Уолтера, монголоидного ангела.
Когда я спросил, почему было так важно, чтобы именно я работал над фильмом Стрейхорна, он ответил:
- Зло лишено человеческой красоты. Ты был единственным, кто мог наделить его этим качеством. Спросоня добавила:
- Это заставит людей плакать. Это только начало. Помнишь "бинарное оружие"? Стрейхорн вмешался:
- У Рильке есть такие строчки: "Произведения искусства исполнены бесконечного одиночества... Лишь любви под силу схватить, удержать и оценить их по достоинству".
- Ты хочешь сказать, что "Полночь убивает" заставит людей полюбить зло?
- Да. Благодаря твоему искусству.
В конце каждого "Шоу Вертуна-Болтуна" Уайетт обязательно рассказывал басню, миф или делился со зрителями какой-нибудь древней мудростью, мораль или смысл которых выходили далеко за рамки обычной сказки для детей. Это было одной из самых моих любимых частей шоу. Когда мы летели в Калифорнию, Вертун вдруг сказал мне, что недавно слышал одну притчу, которая ему очень понравилась. Суффийскую, что ли? Вылетело из головы.
Скорпион и черепаха были закадычными друзьями. Как-то раз они оказались на берегу очень широкой и глубокой реки, через которую им нужно было переправиться. Скорпион взглянул на воду и покачал головой: "Мне её не переплыть - слишком уж она широкая".
Черепаха улыбнулась другу и сказала: "Не беспокойся, просто полезай ко мне на спину. Я перевезу нас обоих". Ну, скорпион забрался черепахе на спину, и вскоре они благополучно преодолели реку.
Но, оказавшись на другом берегу, скорпион тут же взял да и ужалил черепаху.
Черепаха в ужасе взглянула на друга и, уже испуская дух, спросила: "Как же ты мог так со мной поступить? Ведь мы с тобой были друзьями, и я только что спасла тебе жизнь!"
Скорпион кивнул и печально ответил: "Ты совершенно права, но что я мог поделать? Я же скорпион!"
КОММЕНТАРИИ
1 Лампедуза, Джузеппе ди (1896-1957) - итальянский писатель аристократического происхождения. Прославился своим единственным романом "Леопард" (1955), увидевшим свет после смерти автора.
2 Дюрренматт, Фридрих (1921-1990) - швейцарский писатель, в гротескно-сатирической манере изображавший современную мораль. Одним из самых известных его произведений является трагикомедия "Визит старой дамы".
3 Рильке, Райнер Мария (1875-1926) - австрийский поэт и эссеист, прошел сложный путь от экспрессионизма и философской символики к так называемой "новой вещности" или стилю предметной образности.
4 "Доктор Пеппер" - популярный в Америке прохладительный напиток типа колы.
5 Шарлей - порода собак небольшого размера, отличающаяся свободной складчатой кожей.
6 Рондуа - вымышленная волшебная страна, являвшаяся во снах героине романа Д. Кэрролла "Кости Луны" Каллен Джеймс. На определенном этапе жизни аналогичные сны стали сниться и влюбленному в неё Уэберу Грегстону.