Разговоры об Изидоре утешали Сабину, да и сам Франсуа постепенно вновь обретал вкус к жизни, веру в Бога и в людей. И в душе старый сеньор благодарил прекрасного человека, который даже после смерти сумел прийти к нему на помощь, – и это после того, как столько дал всем его потомкам.
Готье д'Ивиньяк ошеломленно наблюдал это преображение, чем немало забавлял Франсуа, равно как Сабину и брата Тифания. По этому поводу между ними тремя установилось маленькое сообщничество, и незадачливый управитель превратился в постоянный объект всякого рода беззлобных подтруниваний.
Готье д'Ивиньяк был превосходный, чрезвычайно честный человек, но серьезный и чопорный до невозможности. Герцог Бретонский поручил ему приглядывать за выжившим из ума стариком, поэтому происходившее просто не укладывалось у него в голове. Франсуа находил лукавое удовольствие щеголять перед беднягой своим молодым здоровьем, а Сабина и капеллан еще больше подливали масла в огонь.
Вскоре Франсуа решил возобновить верховые прогулки. Сабина, превосходная наездница, страстно любившая лошадей, решила сопровождать его. Был прекрасный июльский день. Франсуа выбрал смирную лошадку и вновь с удовольствием обрел забытые было прелести верховой езды. Под Сабиной был горячий скакун. Вместе они доскакали до Мон-Сен-Мишеля и вернулись.
По возвращении они встретили Готье д'Ивиньяка, еще более оторопелого, чем обычно. Его длинное лицо под плешивым лбом вытянулось.
– Монсеньор! Помилуйте, разве можно так носиться по полям и лугам – в вашем-то возрасте!
– А вы-то сами, сир д'Ивиньяк? На солнцепеке и с непокрытой головой! Какая неосторожность! Поскорее укройтесь в тени. Мы не хотим вас потерять.
Франсуа громко расхохотался, Сабина улыбнулась, и они вошли в парадный зал в весьма веселом расположении духа. Франсуа тотчас же снова сделался серьезен и даже посуровел. Он вполне вернул себе вкус к жизни, но нельзя же скатываться до легкомыслия. Причины, заставившие его впасть в летаргию, чуть не погубив, существовали по-прежнему. Пока что сеньор де Вивре еще ни слова не говорил Сабине о себе самом. И теперь чувствовал, что настала пора сделать это.
Он повернулся к камину, где всегда ярко пылал огонь, какими бы ни были час дня и время года.
– Я расскажу вам одну очень старую историю. Ей девяносто три года…
Сабина сделалась внимательной. На ней было черное платье, очень простое, но изящное. Черное вдовье покрывало частично оставляло открытыми ее длинные красивые белокурые волосы. Этот наряд словно говорил: хотя она останется вдовой навечно, но не откажется от жизни и намерена следить за собой, чтобы хорошо выглядеть, – ради тех, кто ее окружает.
Франсуа указал на герб «пасти и песок», вышитый на его камзоле. Его голос был печален.
– Все началось с этого, с герба! Мой брат, умирая, сказал мне, что в нем содержится повеление. Красное означает оружие, черное – знание. Необходимо сделать так, чтобы один из моих потомков объединил обе части герба, чтобы он стал одновременно ученым и рыцарем. Этот приказ я и передал Анну!
Старик махнул рукой.
– Это не герб, а оковы, узилище! Я хотел загнать в тесные рамки моего бедного правнука, удушить. Но вот его жизнь сделала поворот, которого я не ожидал, и все рухнуло. Ибо тюрьмы, по счастью, – самая непрочная вещь на свете. Они не в силах устоять перед натиском жизни. Слабое растение разрывает даже самые толстые стены и может превратить их в развалины, в пыль…
Франсуа осторожно вытащил из-под платья свою шестиконечную звезду. Его голос надломился.
– Но ведь была же алхимия! Я вам сейчас скажу то, чего никогда не говорил никому из непосвященных. Мне удалось осуществить Великое Деяние, символом которого и является эта звезда. Я преодолел все три ступени, черную, белую и красную. Я думал, что приобрел высшую силу, что мой долг – передать ее моему потомку, дабы он восстановил мир, единство и порядок в стране. Но мой потомок ушел, все, что я делал, – напрасно, а страна по-прежнему в беде.
Франсуа де Вивре умолк. Воцарилось долгое молчание. Старый сеньор пристально глядел на Сабину, ожидая, что она скажет.
И она заговорила, наконец, спокойно и естественно:
– Ничто не погибло. Ваш правнук благороден и храбр. У меня в доме он швырнул наземь высокопоставленного рыцаря, клеветавшего на Девственницу. И Изидор много говорил о нем. Он им гордился. И вы тоже должны гордиться Анном.
– Погибли мои мечты, провалилась миссия, которая мне была предначертана…
– Все мы хотим, чтобы дети были похожи на нас. Анн похож на вас, но не повторяет в точности. Зачем горевать об этом? Вы же сами сказали: это не ваше поражение, это победа жизни.
Франсуа посмотрел на молодую женщину. В ее словах, исполненных обычного здравого смысла, заключалась простая житейская мудрость: все алхимические терзания мастера, преодолевшего три ступени Великого Делания, – всего лишь самое обычное, заурядное дело.
– Но как же алхимия?
– Я не настолько учена, чтобы разбираться в подобных вещах, но мир, единство и порядок в стране восстановит не один рыцарь. Он должен объединиться с многими другими. Жанна погибла, Изидор погиб, быть может, и Анн погиб, но их битва продолжается, и Франция будет освобождена…
Да, Сабина Ланфан вполне явила себя тем человеком, который столь необходим ему рядом. Франсуа де Вивре только что понял это! Она принесла ему высшую мудрость – простоту и приятие жизни, которая сильнее, чем все человеческие расчеты и мечты. Именно этой мудростью он и должен овладеть за те семь лет, что ему остались.
И Франсуа объяснил ей все это, как мог, – спокойно, почти смиренно. Сабина согласно кивнула. И добавила:
– Нужна также надежда. Ведь вам есть на что надеяться. Сама я надеюсь вернуться в Париж. Там я и хочу жить.
– Как странно! А я просил Бога, чтобы он мне позволил умереть там.
Сабина улыбнулась – такой улыбкой, что, даже несмотря на ее вдовий наряд, необоримо хотелось улыбнуться в ответ.
– Ну что ж, монсеньор, я уверена, что Бог прислушается к нашим просьбам. Мы оба вернемся туда – я чтобы жить, вы чтобы умереть… И впредь уже не разлучимся!
Как раз в Париже находился в это время Адам де Сомбреном. Подобранный солдатами англо-бургундской армии, он умирающим был доставлен в больницу Отель-Дье.
С тех пор он так и не приходил в сознание. Он не умер, но его состояние мало отличалось от настоящей смерти. Хирурги зашили раны на его лице, но Адам все равно остался обезображенным. Сами по себе рубцы не были слишком уродливы, однако правый глаз и правая половина рта оказались сильно оттянуты книзу, что придавало лицу постоянное выражение несказанной муки.
Получив скорбное известие, Лилит немедленно приехала из Сомбренома вместе с маленьким Филиппом. Заботы о сеньории она доверила Полыхаю. Разумеется, она поселилась в доме Вивре, которым Адам завладел во время их последнего пребывания в Париже. Дом находился прямо напротив больницы, с другой стороны паперти.
Ради Адама – на тот случай, если бы он пришел в сознание, – она облачилась в свой самый красивый наряд «дамы слез» с гербом на красном камзоле.
В свои тридцать пять лет Лилит была красива как никогда. Она была блистательна. Никто бы не мог подумать, что она всего на несколько месяцев моложе Адама.
С нею находился тот, кого она называла своим сыном и с кем ни за что не захотела разлучиться, – Филипп де Сомбреном. Он не был похож на свою приемную мать, и это наименьшее, что можно сказать.
Одиннадцатилетний мальчишка выглядел удивительно смышленым и казался старше своих лет. Он не был красив, но привлекал к себе внимание и вызывал безотчетную симпатию. Очень смуглый и черноволосый, Филипп обладал необычайно подвижным лицом с резко очерченными чертами, в котором, несмотря на явный ум, проглядывало что-то от зверька.
Мальчик был, как всегда, наряден – в ослепительно белом камзольчике. И как всегда, неизбывно печален.