Выбрать главу

Франсуа де Вивре и Франсуа де Флёрен были пешими и не успели убежать. Но оба, по счастью, оставались в доспехах, поэтому обнажили мечи и приготовились обороняться. Их сразу же окружила туча пехотинцев, в то время как конные участники вылазки помчались дальше — к лагерю.

Франсуа предпочел бы, чтобы в руках у него оказался боевой цеп, но и в обращении с мечом он был весьма искусен, так что вскоре ему удалось расчистить вокруг себя свободное пространство. Тогда он принялся искать взглядом щит с кабаньей головой и, наконец, заметил юношу в весьма опасном положении. Вместо того чтобы пробиваться, как того требовали обстоятельства, Франсуа де Флёрен позволил себя окружить, и сейчас на него градом сыпались удары. Франсуа ринулся к нему на помощь и тотчас увидел, как тот упал.

Франсуа врезался в самую гущу врагов, безуспешно пытаясь пробиться к лежащему телу, но солдат было слишком много. Напрасно сир де Вивре рубил, как мясник, напирая с бычьим упрямством; его все время отбрасывали назад, а иногда он сам был вынужден отступать, спасая собственную жизнь. Лишь бесконечно долгое время спустя, когда подоспели пришедшие на выручку французские рыцари, Франсуа сумел, наконец, добраться до своего сына.

Франсуа де Флёрен лежал на земле, и подняться не мог. Тут гарнизон Шалье возобновил вылазку. Франсуа увидел, что снова окружен врагами. Над ними взметнулись секиры. У Франсуа оставалось только одно средство защитить раненого — одно-единственное. Он бросился на него и закрыл своим телом, выпустив меч из рук. Несколько мгновений на его доспехи обрушивался ужасный град ударов, потом вдруг все разом прекратилось. Новая рыцарская атака отбросила бриганов, и те пустились врассыпную.

Франсуа остался наедине с Франсуа де Флёреном. У того в лице не осталось ни кровинки; он был весь в поту, но силился улыбнуться.

— А как же ваши наставления? «В бою рыцарь должен думать только о себе…»

— Молчи… Береги силы…

Франсуа осмотрел рану. Юноша был поражен в живот. Через дыру в железе наружу выпирали внутренности, обильно лилась кровь.

— Ничего серьезного. Будем тебя лечить, скоро поправишься.

Глаза Франсуа де Флёрена встретились с его собственными.

— Вам больше нечего мне сказать?

Безумная вылазка Бертюка д'Альбре привела к разгрому бандита. Французская контратака была столь стремительной, что гарнизон не успел вернуться, и теперь через открытые ворота в крепость устремилась вся армия. Пока рыцари и пехотинцы шли в атаку, Франсуа сидел, склонившись над раненым. Он снял у него с груди щит с кабаньей головой и отбросил подальше. Потом повесил ему на шею свой собственный.

— Ты мой сын, Франсуа. Если бы ты только знал, до какой степени ты мой сын! Мой единственный сын!..

Франсуа де Флёрен недоверчиво погладил пальцами щит «пасти и песок».

Франсуа обнял его.

— Ты — мой сын! Клянусь на Евангелии, клянусь своим местом в раю!

Состояние раненого стремительно ухудшалось. В уголках губ показалась кровь; он с трудом дышал. Франсуа низко наклонился к нему.

— Рыцарь, что приезжал в ваш замок во время Жакерии, был я… Тогда вокруг донжона цвели чудесные розы…

Лицо Франсуа де Флёрена осветилось неописуемой радостью.

— Они завяли, когда мне было четыре года… В ту холодную зиму…

— Был еще один куст красных роз, которого ты никогда не видел. Твоя мать подарила его мне в знак своей любви…

Казалось, Франсуа де Флёрен не слышит. Он гладил черно-красный щит, повторяя слабым голосом:

— Франсуа, бастард де Вивре…

Судорога боли исказила его лицо.

— Отец, пить!..

Франсуа знал, что утоление жажды для раненого в живот означает немедленную смерть. Но он не поколебался. Мимо проезжал какой-то рыцарь с флягой, притороченной к седлу. Франсуа сорвал ее, открыл и приподнял голову раненого.

Франсуа де Флёрен заглянул ему в глаза так же пристально, как и тогда, на лестнице, во время штурма Бурдейля. Франсуа подумал, что его сын тоже знает, к чему приведет это питье, и просит помочь ему в последнем восхождении — еще более пугающем и головокружительном, чем то, первое. Франсуа де Вивре вложил в свой взгляд всю любовь, все утешение, на которые был способен; а во взгляде Франсуа де Флёрена по-прежнему читалось простодушие, восхищение и благодарность.

— Пей, сынок…

Тот стал пить, не отводя глаз, потом его сотрясла короткая судорога, и голова откинулась назад.

Шалье пал. Солдаты бежали со всех сторон, испуская крики радости, тащили добычу, вели английских пленников. Французов вешали на деревьях. Франсуа уложил своего сына на носилки. Он закрыл ему глаза, сложил руки на груди и разогнул пластины его панциря, чтобы прикрыть рану.

Избавившись от страданий, Франсуа де Флёрен выглядел безмятежным, почти сияющим, со щитом «пасти и песок» на груди. Франсуа показалось, что он видит самого себя, как если бы он был убит при Пуатье. Как и тогда, с Туссеном, его вдруг пронзила невыносимая боль; он повторял все тот же вопрос: «Почему?..»

Юное лицо, мельком увиденное при свете костра в Иоаннову ночь. Мертвец двадцати одного года от роду. Не прошло еще и трех лет с момента их первой встречи… Почему? Почему Бог вернул ему сына и тут же снова забрал его? Почему позволил дать ему столько жизненных уроков, столько советов на будущее, если его могила была так близка? И главное, почему Бог захотел, чтобы его истинный сын, его гордость, его сокровище, оказался незаконнорожденным?

Место Франсуа де Флёрена было в Вивре, как место перстня со львом — на его пальце. Для этого у него имелись все качества, кроме имени…

Опустилась ночь. За носилками пришли монахи с факелами. Это были монахи из ближайшего монастыря, чьи розовые крыши виднелись внизу. Франсуа последовал за процессией. Они подбирали на поле боя павших рыцарей, чтобы предать их погребению.

Рыцарей оказалось немного, и все они были положены в часовне. Франсуа провел в бдении над телом сына всю ночь, а утром присутствовал на заупокойной службе, которую почтили также дю Геклен и важнейшие военачальники армии.

Могилы вырыли в пределах монастырской ограды. Там же были заготовлены могильные плиты. Пригласили родных и близких, чтобы те указали брату-камнерезу имена павших. Франсуа только что видел, как под землей исчез гроб с черно-красным щитом. Когда монах-резчик спросил его об имени, он попросил высечь: «Франсуа де Вивре».

***

После взятия Шалье армия направилась к Шатонеф-де-Рандону, куда и прибыла во второй день июля. Франсуа сделался тенью самого себя. Мрачный пейзаж, простиравшийся перед ними, угнетал его еще больше.

Лагерь разбили у деревушки л'Абитарель. Крепость Шатонеф-де-Рандон располагалась выше, на вершине длинного обрывистого отрога, чьи черные скалы своими острыми кромками напоминали ножи. Она вздымалась высоко в небо. Первый день выдался знойным, зато ночь была ледяной; и дальше повторилось то же самое: днем — пекло, ночью — стужа. В это время года и на этой высоте перепады температуры всегда значительны, и нет ничего более изнурительного для человека.

В противоположность тому, что происходило при Шалье, осажденные сразу же завязали переговоры, и, в конце концов, их главарь, Пьер де Галар, согласился на сдачу 13 июля, если до этого времени к нему не придут на выручку. В подтверждение своего слова он предоставил заложников.

Франсуа ничего об этом не знал. Он молча смотрел на зловещий черный пейзаж, весь из скалистых гребней и пропастей, наводящий на мысли о преисподней. Франсуа де Вивре погрузился в себя. Ни с кем не разговаривал, никого не слушал. Ему казалось, что его сердце так же окаменело, как эти бесплодные скалы, что вся его жизнь сделалась подобием этих унылых пространств… Никогда надежда не возродится в его душе, подобно тому, как ни один куст, ни один цветок не вырастет на этих камнях. Его надежда звалась Франсуа де Флёрен, и смерть скосила ее в двадцать один год.

Однако одна новость все-таки сумела пробиться сквозь одиночество, в котором замкнулся Франсуа. Коннетабль занемог, коннетабль был болен… 5 июля прошел слух, что он не может сесть на коня без помощи своего оруженосца; 6-го — что он вообще не может сесть; 7-го — что он не ходит без поддержки, а 8-го — что не встает с постели.