— Да. — Дарья Семёновна кивнула. — Меньшее зло. Один бродяга раз в два месяца против конца света. Как по-вашему, Григорий Иванович, правильный ли я делаю выбор?
— Не знаю, — честно ответил он. — Не знаю.
Он встал, прошёлся по кухне. Мысли метались в голове, как птицы в клетке. Что делать? Позвонить в милицию? Арестовать её? Но тогда что будет с Дитятей? Умрёт? И если Дарья Семёновна говорит правду — а эти глаза, этот голод, этот холод... — то что тогда?
Или не верить ей? Решить, что это бред сумасшедшей, что никакого Спящего нет, что это просто способ оправдать убийства? Но тогда как объяснить то, что он видел наверху?
— Григорий Иванович, — окликнула его Дарья Семёновна. — Вы первый за сорок лет, кто пришёл сюда и задал вопросы. Кто не сбежал, а захотел понять. Я уважаю это. Поэтому скажу вам правду, всю правду.
Она встала, подошла к нему.
— Я устала. Очень устала. Сорок лет я убиваю людей. Сорок лет живу в этом доме, в этой тюрьме, охраняю Того, Кто не должен быть освобождён. У меня нет дочерей. Род на мне обрывается. Когда я умру, некому будет кормить Дитя. И тогда... тогда Он умрёт голодной смертью, и Спящий проснётся.
— Что вы хотите от меня?
— Ничего. — Она улыбнулась — печально, безнадежно. — Или всё. Хочу, чтобы вы сделали выбор. Убьёте меня — и через месяц-два Дитя умрёт, и тогда мир узнает, говорила ли я правду. Или... или станете следующим хранителем.
— Что?
— Проклятие можно передать. — Дарья Семёновна говорила быстро, как будто боялась, что не успеет. — Добровольно. Если кто-то примет ношу — согласится кормить Дитя, охранять Его — проклятие переходит на него. Род обрывается, но дело продолжается.
— Вы... вы хотите, чтобы я стал убийцей?
— Хочу, чтобы вы стали надзирателем. — Она взяла его руку — кожа ее была холодной, сухой. — Хочу, чтобы кто-то другой нёс эту ношу. Я больше не могу. Понимаете? Не могу.
Григорий Иванович вырвал руку.
— Это... это безумие.
— Да. — Дарья Семёновна кивнула. — Безумие. Но посмотрите на меня, Григорий Иванович. Похожа ли я на сумасшедшую? Или на убийцу-садиста, который получает удовольствие от крови?
Он посмотрел. И увидел только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость человека, который слишком долго нёс ношу, которую нести невозможно.
— Мне нужно подумать, — сказал он. — Мне нужно...
— Времени нет. — Дарья Семёновна покачала головой. — Дитя голодно. Скоро опять придется кормить. А я... я больше не могу. В последний раз, когда я убивала, руки тряслись так, что едва держала нож. Я старая, Григорий Иванович. Скоро сердце встанет, как у матери, у бабки. И тогда кто будет кормить Его?
— Не знаю.
— Тогда думайте быстрее. — Она открыла дверь. — У вас три дня. Через три дня Дитя опять захочет есть. И тогда... тогда я пойду охотиться в последний раз. А вы решите — остановить меня или помочь.
Григорий Иванович вышел из дома, и дверь за ним закрылась.
Он стоял на веранде, мартовский ветер трепал его волосы, а в голове крутилась одна мысль: Меньшее зло. Всегда меньшее зло. Но кто считает?
***
Три дня Григорий Иванович не находил себе места. Ходил по городу, пил в трактире, лежал на кровати и смотрел в потолок. Думал.
Рациональная часть его мозга кричала, что это всё бред. Что никаких древних божеств не существует, что Дарья Семёновна — просто психопатка, которая нашла способ оправдать свои убийства. Что нужно позвонить в областное управление, привезти опергруппу, арестовать её, закрыть это дело.
Но другая часть — та, что видела эти глаза, что чувствовала этот голод — знала. Знала, что Дарья Семёновна говорила правду. Что там, наверху, в детской, лежит то, чему нет места в рациональном мире. Что выбор простой и невозможный одновременно.
Лишить жизни одного во имя спасения многих.
Меньшее зло.
— Меньшего зла не существует, - пробормотал Григорий Иванович в пустоту своей комнаты. Есть зло, которое мы выбираем, и зло, которое выбирает нас.
На третий день он пришёл к решению.
***
Вечером третьего дня Григорий Иванович пришёл к дому на Волчьей улице. Дарья Семёновна сидела на веранде — закутанная в старую шаль, с лицом, осунувшимся за эти три дня.
— Решили? — спросила она.
— Да.
— И?
Григорий Иванович сел рядом. Посмотрел на закатное небо — багровое, тревожное.
— Я был опером двадцать лет, — сказал он тихо. — Ловил убийц. Верил, что делаю правильное дело. А потом было одно дело… девочка, восемь лет. Маньяк держал её в подвале три дня. Мы искали, я тогда ошибся, и мы не успели. Нашли труп. И я… я начал пить. Тогда я понял: иногда правильного выбора нет. Есть только плохой выбор и ещё худший.