— И какой выбор вы сделали?
— Я позвоню в областное. — Он посмотрел на неё. — Приедет опергруппа. Арестуют вас. Проведут обыск. Найдут... то, что найдут. Вас посадят. А дальше... дальше будет видно. Может, вы правы, и мир погрузится в вечную зиму. Может, нет, и это был просто бред. Но я не стану убийцей. Не стану тюремщиком. Я уже слишком устал выбирать меньшее зло.
Дарья Семёновна кивнула. Не удивленно. Как будто ожидала этого.
— Понимаю, — сказала она. — Не осуждаю. Это... это правильный выбор. Человеческий выбор.
— Но если вы правы... — начал Григорий Иванович.
— Тогда мы все умрём. — Она пожала плечами. — Но, может, так и надо. Может, мир устал терпеть. Может, пришло время для конца.
Она встала, вошла в дом. Григорий Иванович сидел на веранде ещё долго, потом тоже поднялся и пошёл к выходу.
У калитки он обернулся. Посмотрел на дом — старый, покосившийся, хранящий страшную тайну.
И вдруг услышал крик.
Не человеческий крик. Вой — древний, голодный, полный ярости и голода. Вой, от которого кровь стыла в жилах.
Григорий Иванович бросился обратно, ворвался в дом. Дарья Семёновна лежала у лестницы — неподвижная, с открытыми глазами. Сердце остановилось. Как у матери, как у бабки.
Наверху раздался ещё один вой.
И тут Григорий Иванович почувствовал холод. Холод, который шёл сверху, из детской, холод, который заполнял дом, выползал на улицу, расползался по городу.
Он поднялся по лестнице — медленно, как во сне. Дверь в детскую была открыта нараспашку. Замок сломан. Изнутри.
Дитя стояло посреди комнаты.
Оно было больше, чем три дня назад. Выше. Сильнее. Кожа его потемнела, стала почти чёрной. Глаза горели, как два угля. И от Него исходил холод такой силы, что стены покрылись инеем.
Голоден, — прозвучало в голове Григория Ивановича. Мать умерла. Некому кормить. Освобожусь. Разбужу Спящего. Зима придёт.
— Нет, — прошептал Григорий Иванович.
Да, — ответило Дитя. И улыбнулось. Зима придёт. Для всех.
И тут Григорий Иванович понял. Понял, что выбора уже нет. Что Дарья Семёновна была права. Что меньшее зло — единственный выбор.
Он спустился вниз, в подвал. Нашёл ножи. Чистые, острые, аккуратно разложенные на столе. Инструменты тюремщика.
Потом вышел на улицу. За окном становилось холоднее. Небо темнело. Где-то вдали послышался вой — не собачий, что-то другое, древнее.
Григорий Иванович пошёл к трактиру. Там был Степаныч. И мужики. Кто-то из них был одинок. Кого-то не хватятся.
Меньшее зло.
Эпилог: Тюремщик
Прошло три месяца.
Григорий Иванович сидел на веранде дома на Волчьей улице и смотрел на весенний вечер. Снег окончательно растаял. Трава зеленела. Где-то пели птицы.
Он похудел за эти месяцы. Осунулся. Руки тряслись — всегда тряслись после кормления. В подвале лежал запас на неделю. Бродяга с вокзала. Никто не хватился.
Наверху, в детской, было тихо. Дитя спало — сытое, довольное. Холод отступил. Зима не пришла.
Григорий Иванович достал блокнот, открыл на чистой странице. Начал писать.
"Меньшее зло. Я всегда считал, что это философская концепция, предмет для споров у камина с бокалом вина. Но это не так. Меньшее зло — это реальность. Это выбор, который делаешь, когда правильного выбора нет.
Я стал убийцей. Стал тюремщиком. Я кормлю То, Что Нельзя Не Кормить. Раз в две недели я иду в город, нахожу одинокого человека — бродягу, пьяницу, кого-то, кого не хватятся — и привожу сюда. Усыпляю. Убиваю. Разделываю. Скармливаю Дитяти.
И знаете, что самое страшное? Я привыкаю.
Первый раз я рыдал три часа. Руки тряслись так, что не мог держать нож. Рвало желчью. Хотел умереть.
Второй раз было легче. Третий — ещё легче.
Теперь я просто делаю свою работу. Как делал, когда был опером. Только раньше я ловил убийц, а теперь сам убийца.
Кто считает? Кто взвешивает на весах, которых не существует? Один человек раз в две недели против конца света. Двадцать шесть жертв в год против трёх тысяч жителей Студёных Ключей. Против миллионов людей в стране. Против всего человечества.
Математика проста. Логика безупречна.
Меньшее зло — единственный выбор.
И я буду делать этот выбор снова и снова, пока сердце не встанет, пока руки не откажут, пока дышу"
КОНЕЦ