Наверху снова раздался скулёж — протяжный, требовательный. Дитя было голодно. Дитя всегда было голодно.
Дарья Семёновна вытерла руки о фартук, взяла таз с мясом и поднялась по лестнице. В прихожей она остановилась перед зеркалом — старым, в тяжелой деревянной раме, помнящим ещё её мать — и посмотрела на своё отражение.
Пятьдесят восемь лет. Седые волосы, стянутые в тугой узел. Лицо морщинистое, усталое, с глубокими складками у рта и глаз. Руки в крови по локоть, несмотря на фартук. Глаза... глаза были пустые. Выжженные изнутри.
— Жрица, — прошептала она своему отражению. — Ты не убийца. Ты жрица.
Отражение не ответило. Оно давно перестало отвечать.
Детская была на втором этаже, в самой дальней комнате. Дарья Семёновна поднималась по скрипучей лестнице, и каждая ступенька стонала под её весом — тихо, жалобно, как живое существо. Дом на Волчьей улице был старый, построенный еще до революции каким-то купцом, торговавшим лесом. После революции его национализировали, разделили на коммуналки, потом снова сделали односемейным. Дарья Семеновна получила его в наследство от матери, та — от своей матери. Женская линия. Проклятая линия.
Скулёж усилился, когда она приблизилась к двери. Не детский плач — нет, это было что-то другое. Что-то древнее, голодное, нетерпеливое. Звук, от которого холодело в животе и хотелось бежать, бежать куда угодно, только не открывать эту дверь.
Но она открыла. Она всегда открывала.
Комната была обычной — обои с мишками и зайцами, детская кроватка с решетчатыми бортиками, игрушки на полках. Плюшевые медведи, деревянные кубики, пирамидка. Всё это покрылось пылью, потому что Дитя не играло. Никогда не играло.
Оно лежало в кроватке, укутанное в одеяло — маленькое, худое, с кожей цвета старого пергамента. Голова непропорционально большая, покрытая редкими волосами, похожими на паутину. Руки — тонкие, как птичьи лапки — вцепились в прутья кроватки.
Но глаза… Глаза были хуже всего.
Они были огромны — слишком большими для детского лица — и смотрели не как глаза ребенка. В них была древность, знание, голод такой глубокий и всепоглощающий, что рядом с ним океан казался лужей. Это были глаза, которые видели восход и закат мира, которые помнили времена, когда людей ещё не было, и будут помнить времена, когда их не станет.
— Мама, — прошипело Дитя.
Оно говорило редко. И каждый раз его голос был как скрежет камня по камню, как шелест мёртвых листьев, как вой зимней вьюги в трубе.
— Я здесь, родной, — ответила Дарья Семёновна, ставя таз на пол. — Мама принесла.
Она достала кусок мяса — бедро, самое мягкое — и протянула Дитяти. Оно схватило мясо обеими руками и впилось в него зубами. Зубы у него были мелкие, острые, как у хищника. Не детские зубы.
Дитя ело жадно, захлебываясь, и по его подбородку текла кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете комнаты. Дарья Семеновна смотрела и гладила его по голове.
— Кушай, кушай, — бормотала она. — Расти большой.
Но оно не росло. Сорок лет — и оно выглядело так же, как в тот страшный день, когда она родила его в Мёртвой Роще, у Чёртова Камня, с криками, которые не услышал никто, потому что Роща глотает звуки, как болото глотает путников.
***
Сорок лет назад Дарья Семёновна была Дашей — девятнадцатилетней девчонкой с косой до пояса и глазами, полными надежды. Глупая надежда. Молодая надежда. Она встретила его на Ивана Купалу, когда городская молодёжь собралась за околицей, у реки, жечь костры и прыгать через огонь.
Он стоял в стороне от всех — высокий, темноволосый, с лицом, словно высеченным из камня. Красивый. Слишком красивый. И глаза у него были странные — чёрные, как два выжженных угля.
— Даша, — окликнул её Петька, друг детства, — не ходи туда. Это… это не наш.
Но она не послушала. Когда девятнадцать лет, когда лето, когда в воздухе пахнет дымом и свободой — не слушают. Никогда не слушают.
Он взял её за руку, и кожа его была холодной, несмотря на жаркую июньскую ночь. Повёл в Мёртвую Рощу, туда, куда местные не ходили даже днём. К Чёртову Камню — огромному валуну, исписанному знаками, которые были старше памяти, старше города, старше самой земли под ногами.
Она не помнила, что было дальше. Память обрывалась, как порванная нить — один миг она стояла у Камня, а в следующий лежала на траве, нагая, с болью внизу живота и кровью между ног. Его нигде не было. Только утренний туман, ползущий между деревьев, и тишина такая полная, что хотелось закричать.
Петька нашёл её к обеду. Он тащил её на спине через всю Рощу, а она бредила, шептала что-то про камень, про чёрные глаза, про голод. Он отвёз её к себе, спрятал на чердаке, пока она не пришла в себя. Никому не рассказал. Хороший был парень, Петька. Добрый. Он погиб через год — упал с лесов на стройке. Несчастный случай, сказали. Несчастный случай.