Дарья Семёновна ходила в церковь каждое воскресенье. Стояла в углу, прятала лицо под платком и молилась — долго, истово, шепча слова, которые выучила ещё в детстве, когда бабка тайком водила её к староверам, собиравшимся в лесной избушке.
Отец Владимир — пожилой священник с лицом алкоголика и руками, которые дрожали так же, как руки Дарьи Семёновны — никогда не подходил к ней. Боялся. Она видела это в его глазах, когда он смотрел в её сторону и быстро отводил взгляд. Он знал. Не всё, но достаточно.
После службы Дарья Семёновна задерживалась, ставила свечи — много свечей, за всех, кого она... кого она скормила Дитяти. Может, это и не помогало, может, их души всё равно были прокляты, но она ставила. Сорок лет ставила.
— Даша, — окликнул её как-то отец Владимир. Это было года три назад, зимой, когда в церкви было так холодно, что видно было дыхание.
Она обернулась. Он стоял у алтаря, держась за край престола, как за спасательный круг.
— Отец?
— Я... — Он замялся, облизал губы. — Я хотел спросить. Твоя мать, царствие ей небесное... она исповедовалась перед смертью. Говорила странные вещи. Про проклятие. Про... про жертвы.
Дарья Семёновна молчала.
— Она бредила, да? — В голосе священника звучала мольба. Мольба о том, чтобы она подтвердила, что это был бред, галлюцинации умирающей женщины, ничего больше.
— Да, — солгала Дарья Семёновна. — Бредила. Старость.
Отец Владимир выдохнул с облегчением — будто сбросив тяжесть с плеч.
— Хорошо. Хорошо. Я так и думал. — Он перекрестился. — Иди с Богом, Даша.
Она ушла. А он остался стоять у алтаря, и руки его дрожали сильнее прежнего.
***
В Студёных Ключах никто не говорил о пропавших. Это было негласное правило, такое же старое, как сам город. Исчез бродяга — ну и что? Бродяги исчезают. Пропал приезжий — значит, уехал. Не вернулся домой сосед — запил где-то, отлежится.
Баба Клава — полная, говорливая женщина, жившая через дом — как-то намекнула.
— Даша, — сказала она, перевешиваясь через забор. — Тебе не кажется странным, что столько людей исчезает?
— Не исчезает, — ответила Дарья Семёновна, копая грядки. — Уезжают.
— Да? А куда? Я вот видела того, который заходил к тебе месяц назад. Мужик с рюкзаком. Говорил, что к дочке в Москву едет. Зашел к тебе, а вышел... вышел ли?
Дарья Семёновна воткнула лопату в землю и посмотрела на бабу Клаву. Смотрела долго, тяжело, без улыбки.
— Вышел, Клавдия Ивановна. Вышел, попил чаю и ушёл. А если ты не видела — так, может, задремала. В нашем возрасте часто дремлется.
Баба Клава открыла рот, тут же закрыла его и облизала губы.
— Да я... я просто так. Интересуюсь.
— Не надо интересоваться, — тихо сказала Дарья Семёновна. — Не надо, Клавдия Ивановна. Не лезь, куда не просят. Для твоего же блага.
Баба Клава больше не заговаривала на эту тему. И вообще стала меньше общаться с Дарьей Семёновой — здоровалась кивком, быстро отводила глаза, запиралась в доме, как только Дарья выходила на улицу.
Так было лучше. Дарья Семёновна не хотела, чтобы баба Клава узнала. Она была неплохой женщиой — пекла вкусные пироги, делилась огурцами с огорода, подкармливала бездомных кошек. Хорошие люди не должны знать о том, что творится в доме на Волчьей улице.
***
Следующую жертву она нашла через неделю.
Это была женщина — редкость, Дарья Семёновна предпочитала мужчин, они меньше вызывали подозрений, когда исчезали — лет тридцати пяти, с усталым лицом и руками, искусанными морозом. Она стояла на автобусной остановке, дрожа в тонкой куртке, и смотрела на расписание с выражением безнадежности.
— Автобус не придёт, — сказала Дарья Семёновна, подходя. — Сломался. До вечера не починят.
Женщина обернулась. Глаза у неё были пустые — выжженные какой-то своей, внутренней трагедией.
— Ничего, — сказала она. — Подожду.
— Замёрзнешь. — Дарья Семёновна кивнула на остановку — открытую, продуваемую всеми ветрами. — Пойдём, погреешься. Чаю выпьешь.
Женщина смотрела на неё долго, изучающе. И Дарья Семёновна вдруг поняла — она знает. Не всё, но что-то. Женский инстинкт, шестое чувство, как это там называется.
— Нет, — сказала женщина. — Спасибо. Я... я подожду здесь.
Дарья Семёновна кивнула и ушла. Не стала настаивать. Нельзя настаивать слишком сильно — это вызывает подозрения, это заставляет запоминать лица, рассказывать потом, если вдруг начнутся поиски.