Но когда она оглянулась с угла улицы, женщина всё ещё стояла на остановке, и плечи её тряслись. Не от холода. Женщина плакала.
Дарья Семёновна прикусила губу и пошла дальше. Дитя может подождать ещё день-два. Не умрёт. Оно вообще не может умереть.
Но вечером, когда она мыла посуду на кухне, в окно постучали. Дарья Семёновна вздрогнула — к ней никто не приходил, никогда — и осторожно выглянула.
За окном стояла та самая женщина.
— Впустите, — сказала она. Голос был глухой, усталый. — Пожалуйста.
Дарья Семёновна открыла дверь.
Женщина вошла, стряхивая снег с плеч. Она не разувалась, не снимала куртку — стояла в прихожей, как привидение, как осколок чужой жизни, случайно занесённый в этот дом.
— Чаю? — спросила Дарья Семёновна.
— Не надо. — Женщина посмотрела ей в глаза. — Я знаю, зачем я здесь. Знаю, что вы делаете.
Сердце Дарьи Семёновны пропустило удар.
— Не понимаю, о чем вы...
— Не лгите. — Женщина улыбнулась — кривой, печальной улыбкой. — Моя бабка была из Студёных Ключей. Рассказывала мне сказки. Про дом на Волчьей улице. Про женщин, которые кормят Того, Кто Спит. Я думала, это просто сказки. Страшилки для детей. Но потом... потом я приехала сюда, увидела ваш дом. И поняла.
Дарья Семёновна молчала.
— Убейте меня, — сказала женщина просто, как просят передать соль за столом. — Пожалуйста. Я... я устала. Муж ушёл. Забрал детей. Сказал, что я плохая мать. Работу потеряла. Жить негде. Я хотела в реку броситься, но... но страшно. А так... так хоть с пользой.
— Господи, — прошептала Дарья Семёновна.
— Нет никакого Господа. — Женщина качнула головой. — Если бы был, то не было бы таких, как вы. И таких, как я.
Наверху раздался скулёж. Дитя проснулось. Дитя всегда чувствовало, когда в доме появлялась еда.
Женщина вздрогнула, услышав этот звук — нечеловеческий, древний, голодный.
— Это... это Он?
— Нет. — Дарья Семёновна покачала головой. — Он спит. Это... моя ноша. Моё проклятие.
— Тогда я хоть на что-то сгожусь. — Женщина сняла куртку, аккуратно повесила на вешалку. — Накормлю чьё-то проклятие. Это ведь лучше, чем просто утонуть?
Дарья Семёновна не знала, что ответить. За сорок лет к ней никто не приходил добровольно. Все они думали, что идут на чай, на отдых, в тепло. Никто не просил смерти.
— Я... я не могу, — сказала она. — Не так. Не когда ты знаешь.
— Почему? — Женщина наклонила голову. — Убить меня, когда я обманута — это хорошо? А когда я согласна — плохо? Где тут логика?
— Нет никакой логики. — Дарья Семёновна опустилась на стул, уронив голову на руки. — Никогда не было. Есть только... только голод. Его голод. И моя обязанность кормить.
Женщина присела рядом. Положила руку на плечо Дарьи Семёновны.
— Тогда выполните свою обязанность, — тихо сказала она. — А я выполню свою. Освобожу место в этом мире для кого-то, кто ещё хочет жить.
Дарья Семёновна не помнила, как убила её. Помнила только, что женщина легла на стол в подвале сама. Помнила, что та закрыла глаза и улыбнулась перед тем, как нож вошел в горло. Помнила, что кровь была теплой, почти горячей, и текла так быстро, что не успевала стекать в таз.
И помнила, что впервые за сорок лет она плакала, разделывая тело.
Дитя ело жадно, с удовольствием. А когда закончило, посмотрело на Дарью Семёновну своими древними глазами, и в её голове прозвучало что-то похожее на благодарность. Впервые за сорок лет.
Хорошее мясо. Мясо, которое пришло само. Сладкое.
— Да, — прошептала Дарья Семёновна. — Сладкое.
Она вышла из детской, спустилась вниз, налила себе стакан самогона — мутного, крепкого, который гнал ещё покойный отец — и выпила залпом. Горло обожгло, в животе разлилось тепло, но холод внутри никуда не делся.
Холод был вечным.
Часть вторая: Скептик
Григорий Иванович Холмогоров приехал в Студёные Ключи в начале марта, когда снег уже начинал таять, но зима ещё не собиралась сдаваться без боя. Он приехал на автобусе — старом, разбитом ПАЗике, который трясло так, что зубы звенели, — с одним чемоданом и рюкзаком, набитым книгами.
Григорий Иванович был человеком средних лет — сорок восемь, если быть точным — среднего роста, средней комплекции, с лицом, которое забываешь через пять минут после встречи. Идеальная внешность для бывшего оперуполномоченного уголовного розыска. Бывшего — потому что три года назад его уволили за пьянство.
Привычка видеть криминал там, где другие видели несчастный случай, никуда не делась даже после увольнения.
Он снимал комнату у Анны Степановны — вдовы лесника, жившей на окраине города в доме, который помнил ещё царя. Комната была маленькой, холодной, с низким потолком и окном, выходящим на кладбище. Григорий Иванович не возражал. Он видел и похуже.