Вечером он пошёл в трактир — единственное заведение в городе, где можно было выпить и поговорить. Трактир назывался "У Степаныча" и размещался в покосившемся деревянном здании рядом с площадью.
Григорий Иванович заказал водку и сало, сел за столик у окна. Народу было немного — трое местных мужиков за стойкой, старуха в углу, что-то бормочущая себе под нос, и сам хозяин, Степаныч — толстый мужик с красным лицом и руками размером с лопату.
— Ты новенький, — констатировал Степаныч, подавая водку. — Из города?
— Приехал из города, — кивнул Григорий Иванович. — Теперь временно здешний. Пишу книгу.
— Про что?
— Про ваш город. Интересный город. Тихий.
— Тихий, — согласился Степаныч. — Слишком тихий, некоторые говорят.
— А что говорят эти некоторые?
Степаныч пожал плечами, протёр стакан тряпкой.
— Всякое. Город старый. Легенды. Сказки. Дурь, одним словом.
— Про дом на Волчьей улице тоже дурь? — спросил Григорий Иванович, наливая себе водку.
Степаныч застыл. Мужики за стойкой замолчали. Старуха в углу перестала бормотать.
— Откуда ты про дом знаешь? — тихо спросил Степаныч.
— Читаю газеты. Замечаю закономерности. — Григорий Иванович выпил водку, поморщился. — Сто двадцать человек за двадцать лет. Все в районе Волчьей улицы. Милиция ничего не находит. Местные молчат. Я что, один вижу связь?
— Видишь, — кивнул Степаныч. — Но лучше бы не видел. Лучше бы написал свою книгу про красоты природы и уехал.
— А если я не хочу?
— Тогда пойдешь к Дарье Семёновне. — Степаныч поставил стакан на стойку с глухим стуком. — И тогда, может, сам станешь главой в чьей-то книге.
— Вы все её боитесь? — Григорий Иванович оглядел трактир. — Старую женщину?
— Не её. — Один из мужиков за стойкой — худой, с лицом, изъеденным оспой — повернулся к нему. — Не её боимся. Того, кто у неё в доме. Дитя.
— Какое дитя?
— Не спрашивай. — Мужик отвернулся. — Не лезь. Наши деды молчали, наши отцы молчали, мы молчим. И ты молчи.
— Почему?
— Потому что если она перестанет кормить Его, — мужик понизил голос до шёпота, — то Он проснётся. И тогда не будет ни города, ни нас, ни тебя, ни твоей грёбаной книги. Будет только зима. Вечная зима.
Григорий Иванович посмотрел на него изучающе. В глазах мужика не было безумия — только страх. Глубокий, первобытный страх перед чем-то, что не имело названия.
— Вы и правда в это верите, — сказал он тихо.
— Не верим. — Степаныч налил себе водку, выпил залпом. — Знаем.
***
Ночью Григорий Иванович не спал. Лежал на узкой кровати, смотрел в потолок и думал.
Сто двадцать человек за двадцать лет. В среднем шесть в год. Один раз в два месяца. Регулярно, как часы. Все пропадали в районе Волчьей улицы, где стояло три жилых дома. В одном жила баба Клава — её он уже видел, толстая, говорливая, вряд ли убийца. Во втором — молодая пара с ребёнком, приехавшая год назад. В третьем — Дарья Семёновна.
Дарья Семёновна. Пятьдесят восемь лет. Живёт одна. Никуда не выезжает. Ни родственников, ни друзей. В церковь ходит, в магазин ходит, в остальное время сидит дома. И к ней в дом заходят люди. И не выходят.
Простая логика. Элементарная дедукция.
Но Дитя. Проклятие. Тот, Кто Спит в Зимних Сумерках. Вечная зима. Это уже не логика. Это мистика, суеверие, бред.
Григорий Иванович не верил в мистику. За двадцать лет в розыске он видел много странного, но всему находилось рациональное объяснение. Убийца всегда был человеком. Мотив всегда был понятен. Преступление всегда раскрывалось, если копать достаточно глубоко.
Но...
Но этот страх в глазах местных. Этот всепроникающий, парализующий страх. Его не сымитируешь. Его нельзя подделать.
Они действительно верили. Или знали.
А что, если они ошибаются? Что, если никакого Дитяти нет, никакого проклятия нет, а есть только безумная старуха, которая убивает людей, потому что может, потому что город даёт ей карт-бланш, потому что все молчат?
Утром Григорий Иванович принял решение. Он пойдёт в дом на Волчьей улице. Поговорит с Дарьей Семёновной. Узнает правду.
А потом... потом будет видно.
Часть третья: Конфронтация
Волчья улица находилась на самой окраине Студёных Ключей, там, где город переходил в лес. Три дома, покосившийся забор, грунтовая дорога, изрытая ухабами. Мартовский снег уже почти растаял, обнажив мёртвую, грязную землю.
Дом Дарьи Семёновны стоял последним — двухэтажный, деревянный, с покосившейся верандой и облупившейся краской. Окна были чистыми — слишком чистыми для заброшенного дома — и в одном из них, на втором этаже, виднелась занавеска в цветочек. Домашний, уютный дом. Дом, где пекут пироги и пьют чай. Дом, где убивают людей.